home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



* * *

Спартак вошел в воровской закуток.

Эта тесная каморка без окон, примыкающая к жилой комнате барака, была задумана как сушилка для рабочей одежды и обуви. Надо сказать, что по прямому назначению комнатенка все же использовалась – одежда избранной группы лиц, которые сами себя называли фартовыми, сушилась именно здесь. Вот и сейчас в углу висели бушлаты, над ними на полке лежали ушанки, а на полу стояли кирзачи. В другом углу пылились наваленные грудой соломенные матрасы. Вполне уютная комната и уж точно самая теплая в бараке. Вот только с вентиляцией обстояло неважно, и потому от табачного дыма всегда было не продохнуть.

Марсель сидел за столом, он был в рваном на плече свитере с закатанными по локти рукавами. Cидел в торце, у стены, на самом почетном месте – на стенку можно было откинуться, получалось почти как в кресле. С ним за столом на менее почетных местах, по бокам, на табуретках, сидели Гога и Магога – ближайшие его подручные.

С известными натяжками и поправками можно было сказать, что накрыт праздничный стол. Котелок с вареной картошкой, кучка сухарей, заварка из сухих прутьев малины – по нынешним лагерным временам деликатесы из деликатесов! Понятно, расстарались не по случаю визита Спартака – просто воры сели поужинать.

Марсель жестом показал: присаживайся, мол, чего торчишь как неродной. Спартак выдвинул табурет, сел в другой торец стола, напротив Марселя. Его кенты окинули Спартака нехорошими взглядами – за своего они его никогда не принимали и принять не могли. Их заметно коробило, что приходится сидеть за одним столом с неравным. Но приходилось терпеть, раз пахан признает земляка. Спартак понимал – случись что с Марселем, эти если не разорвут его, то уж точно прикрывать не станут. Ну и ладно, и глубоко плевать...

Кстати, Спартак тоже не с пустыми руками пришел в гости. Он положил на стол кисет с махрой, кулек с остатками чая (на кружку довольно сносной заварки хватит) и кусок сахара размером со спичечный коробок.

– Ого, сегодня поштевкаем, босота! – отреагировал на вываливание даров Марсель и кивнул на чай: – А это, никак, настоящий чехнар?

– Неподдельный, смею заверить, – сказал Спартак, насыпая на обрывок газеты махру. – У вас тоже, смотрю, не пусто на столе.

– Не ресторан «Астория», конечно, и даже не тошниловка на Рубинштейна, – Марсель взял из котелка картофелину, принялся неторопливо очищать ее от кожуры. – А помнишь, Спартак, «Красную Баварию»! Какое место, век князем не жить! Ледяное пиво, раки. Всегда была осетринка, не для всех, понятно, но подзовешь Семена, сунешь червонец в карман фартука, и он тащит поднос с железной латкой, а на ней нарезанная ломтиками, посыпанная укропчиком...

– Харэ уж, а! – не выдержал Гога. – Че душу рвешь? Ливер уже урчит, как падло. Я те тоже могут натрекать, как гуляли в Ялте. Весь стол в шашлыках, вино рекой... А какие биксы рядом изнывали...

– Ша, про баб ни слова! – вскинул руки Магога. – Про жратву я еще вынесу, а про баб не пережить!

– Ну это понятно, – хмыкнул Гога. – Ты ж на бабах и погорел.

– Не он один. Какие люди из-за этих сучек накрывались, весь вечер можно вспоминать, – Марсель бросал тонкие лоскутья картофельной кожуры в пепельницу. Спартак невольно подумал о том, что люди за стенкой, вывали кто перед ними такое богатство, как вареная картошка, жрали бы ее непременно с кожурой. Им бы даже в голову не пришло ее чистить.

– Угощайся, пилот, не сиди как сосватанный, – Марсель показал картофелиной на котелок. Потом ткнул картошку в насыпанную на газету соль. И продолжил с набитым ртом: – Ты как грамотный человек обязан знать, что еда снимает нервное напряжение. А снять его для нас – сейчас первейшее дело. Все ходим в этом напряжении. Прям не люди, а Волховские ГЭС. Эх, сейчас бы беленькой графин, выпили б за свиданку после долгой разлуки... Не, графина для счастья мало, каждому бы по графинцу, и уплыло бы напряжение кораблем по бурным водам. Но какая там водочка, когда даже за эту бульбу пришлось повоевать, как под Берлином...

– Повоевать?

– Суки щас раны зализывают, – сказал Гога, – можешь пойти позырить.

– Суки зазектонили, что нам должны приволочь мешок бульбы, и решили перехватить. Но не вышло...

– Дознаться надо, как они вызнали. Кто-то из наших, гадом буду, сукам продался! – Магога вызывающе посмотрел на Спартака.

– Дознаемся, Магогушка, – Марсель отряхнул руки, откинулся на стену. – Обязательно дознаемся.

Спартак знал, что летом ворам время от времени приносили дачки прямо на лесоповал. Однажды в июле даже бабу какую-то отчаянную приводили, и воры бегали по очереди к ней в ельник. Летом провернуть подобное было не сложно – лишь бы кто-то захотел тащиться за тридевять земель и не побоялся бы случая. Случай, конечно, на то и случай, чтобы застать врасплох, но обычно во время работ вертухаи сиднем сидели у костра и лишь изредка обходили делянки посмотреть, как вкалывает отряд. Зачем им рисковать, вдруг как раз на их головы и повалят очередное дерево? Те же из блатных, что выходили на работы, но по своему положению работать не могли, тоже сидели в сторонке на пеньках. И что тут сложного отлучиться ненадолго в соседнюю рощицу и что-то от кого-то получить? Ведь вертухаям что главное – чтобы сошлось число выведенных на работы и число построенных для конвоирования обратно в лагерь. Зимой, конечно, все многократно усложнялось. Совершать многокилометровые прогулки по зимнему лесу, по снежной целине охотников найдется немного, да и лес зимой просматривается намного лучше, чем летом. Но, видимо, нашелся такой охотник...

– Чего не лопаешь? – спросил Магога. – Брезгуешь нашим столом?

– Он не брезгует, он за всеобщую справедливость, – со всей серьезностью произнес Марсель. – Я его знаю, он думает, что бульбу надо было раздать на всех, каждому вышло бы по кусманчику и все были бы счастливы.

– Я бы так и сделал, – кивнул Спартак.

– Ты сперва раздобудь эту бульбу, а уж потом решай, куда ее девать, – сказал Марсель без тени издевки. – А даже раздобудешь... Ты что, сможешь, как Христос, пятью картохами досыта накормить всю ораву? Значит, пользы от этого никому не будет. Выживать должны сильнейшие – это закон природы, изначальное право рода человеческого. И здесь у каждого есть право доказать, что он сильнее, допустим, меня. Многие им пользуются? Вот то-то. Слабы людишки и пусть за свою слабость винят только самих себя. Правда, суки попытались вырвать у нас кусок... И еще раз попытаются. Ну, они борзы стаей, поодиночке они хлипкие...

Спартак мог бы возразить, однако почел за лучшее промолчать. Наедине с Марселем он бы, наверное, все же поспорил, но они были не одни.

– Про людоеда нашего ты уже, конечно, наслышан, не за столом будет помянут, – сказал Марсель. – И что скажешь? Колхозник, мол, гнида и абас, а съеденный Скула – безвинная жертва? Ага, так я и думал. А вот скажи ты, Гога. У тебя хоть кто-нибудь из них вызывает жалость? Ну смешно спрашивать, понимаю! А кто из них, по-твоему, заслуживает большего презрения?

– Скула, понятно. Дал себя сожрать, как пирожок.

– Немножко грубовато сказано, но по сути верно. А людоедами нас не удивишь, верно? А в побегах разве людей не жрали? Бегунки всегда с собой берут «корову» на забой. А в блокаду в нашем с тобой городе на Неве тоже люди людей не жрали? Жрали, Спартакушка, еще как жрали!.. Короче, раз Скула ходил тут, раззявив рот, как баба по базару, то сам и виноват. Он чего, не видел, что творится вокруг, что от такой жизни можно ждать любой подляны в любой момент!

– Я уже заметил, нервы тут у всех на взводе, как курки, – хмуро сказал Спартак.

– Это верно, у всех тут нервы на пределе. Даже у легавых. Даже у Кума сдают, чего уж про нас, сирот казанских, говорить.

– У Кума? – переспросил Спартак.

– У него, – кивнул Марсель. – Лично стал людишек на тот свет спроваживать. Ну, про людоеда доподлинно неизвестно. То ли Кум самотужки все сполнил, то ли поручил кому – это есть тайна, покрытая мраком. Одними слухами пробавляемся. Однако... тот факт, что эти слухи появились, тоже о многом говорит, согласись. Зато с дровосеком все предельно ясно – Кум его лично... подытожил.

– Что за дровосек? – спросил Спартак.

– Да колол тут один мужик дрова для столовой. По крайней тупости определить его на какую-нибудь другую работу было затруднительно. Какая у него погремуха была? – Марсель повернулся к Гоге.

– Да кто его знает... Может, и не было никакой, – сказал Гога.

– Ну неважно. Космач полный. Не человек, а клоп в человечьем обличье. Где лево, где право не мог запомнить, чего уж говорить о другом. И вот он как-то коряво складывал наколотые дрова, они проходу мешали. А Кум частенько шлялся тем путем по служебным своим легавым надобностям. И каждый раз натыкался на дровницу, орал на тупого и втолковывал ему, как надо правильно складировать. И все без толку. Однажды Кум особенно больно долбанулся богонами о поленья. Это, кстати, все видел и потом расписывал Голуб. Он клянется, что Кум в тот день был заметно датый. Может, потому и не стал тратиться на бесполезную говорильню, а просто без лишних слов заехал тупому дровосеку по рылу. Тот постоял, постоял, покачался, лыбясь, потом свалился на снег, и юшка из уха заструилась... Случай не бог весть какой выдающийся, тем более космач со снега поднялся, вновь за дрова принялся и ну складывать их опять на проходе. Да только с тех пор хиреть стал дровосек, доходить прямо на глазах и сгорел буквально в несколько дней. Перекинулся. Вечером приволок копыта со своей дровокольни, а утром его нашли на нарах холодненьким... В больничке его, может быть, и откачали бы, ляг он туда вовремя, да только у него то ли ума, то ли смелости не хватило проситься в больничку. Так что замочил его Кум, форменным образом замочил...

– Помнится, Профессор наш рассказывал, что у японских мокрушников, которые жили в незапамятные времена при тамошнем царе Горохе, был такой способ хитрой мокрухи, – вставил Гога. – Назывался удар отсроченной смерти. Тюкнут человечка вроде бы несильно, извинятся, мол, миль пардон, случайно вышло, и отчалят восвояси. А штымп почешет ушибленное место, пожмет плечами и похиляет дальше по своим делам. А через день-другой подыхает, и никто не может понять, отчего да почему. А потому что мокрушники знали, в какую точку надо тюкнуть и с какой именно силой. Чуть послабже тюкнешь – не подействует, чуть посильнее – скопытится прямо на месте и сам рогомет засыплется. Профессор прогонял, что секрет этого удара навсегда утрачен... Может, Кум где надыбал этот секрет и теперь тренирует ударчик на нашем брате?

– Смешную байку Гога двинул, правда? Только куда лучше япошек умеют бить наши легавые. Про то, кстати, Кум и беседовал потом с Голубом. Верняк, Кум вызвал к себе чекиста Голуба и калякал с ним за тот случай с дровосеком. Он же видел, что Голуб его срисовал. Кум все допытывался, бил ли чекист людишек на допросах. И Голуб признался, что бил. Только не по ушам. Потому как в Ен-Ка-Ве-Де его сразу просветили: по бейцам можешь лупасить сколько влезет, а вот по ушам не трожь, убьешь как нечего делать и показания некому будет подписывать.

Пауза.

– А потом разговор Кума с Голубом повернул и вовсе в интересную сторону. Кум вдруг стал допытываться, что стало с чекистами, которые работали при наркоме Ягоде. «Да перебили почти всех, – отвечает Голуб. – А кого не перебили, тех пересажали». «А с вашим братом, с ежовцами?», – спрашивает Кум. «Та же история», – говорит Голуб. И тут Кум вдруг выдает: дескать, вскоре и нас поведут по Владимирскому тракту... Это-де в лучшем случае. А скорее всего, добавляет, забьют насмерть или к стенке поставят. Кум, конечно, сильно под этим делом был, – Марсель щелкнул себя по горлу, – но все равно... л-любопытные разговорчики вел гражданин начальник.

Марсель испытующе посмотрел на Спартака.

– Как думаешь, что у Кума на уме? Уж не маслинку ли в чердак себе заслать надумал? Голуб трекает, что видел в кумовских глазах отрешенность... ну или что-то такое. Верный признак, божился, что на ту сторону человек смотрит. «У кого я видел такие глаза, – говорит, – те потом вешались в хатах».

– Боишься, нового пришлют? – спросил Спартак.

– Ну да, боюсь, – легко признал Марсель. – Потому как слишком серьезный кипеж заворачивается, чтобы не бояться удара в спину... Вот представь себе, что ты возвращаешься со своего летчицкого задания. Удачно отбомбился, ушел от зениток и прочих истребителей. Подлетаешь к аэродрому на последнем керосине, выпускаешь шасси, и тут тебя встречают не орденами и объятиями, а лупят изо всех стволов и орудий. Такая же примерно ситуация может сложиться, получи мы нежданно-негаданно нового Кума.

– Хозяин у зоны гнилой, тут Кум всем заправляет, – сказал Гога. – И по крайней мере нынешний Кум сучий порядок здесь не строит. А если придет новый Кум и поддержит сторону сук, нам крышка. Точняк.

Марсель взял из котелка новую картофелину.

– Пока ты в больничке чалился, у нас здесь вышел с суками серьезный базар. Они завалили Ромика, причем в прямом смысле завалили – скатили на него баланы, когда он проходил мимо штабелей. Пришлось созывать толковище. Собрались в угольном сарае. Суки на толковище стали открещиваться, мол, Ромик – не наша работа. А чья еще, когда Ромик грозился выпустить кишки Лопарю и Дылде за то, что они ласты переломали Пожару, кенту Ромика. В общем, закончилось толковище резней. Двух наших положили, мы завалили троих сук, многих порезали и побили. Не до смерти. Но кончиться могло еще хуже, кабы Горький не остановил своих и не увел с толковища...

– Чего ж я на бойне у лепил никого не видел? – спросил Спартак.

– Толковище было уж после того, как прошла буза...

– Была и буза? – удивился Спартак.

– Была, – с явной неохотой произнес Марсель. – Только беспонтовая. Когда стало совсем туго с хавчиком, мы ушли в полный отказ, на работы вообще никто не выходил, даже суки к нам примкнули. Ну, тут легавые псы с цепи сорвались, карцерами задавили, перекрыли воздух по всем каналам. Объявили, что с колото-резаными и с побоями отныне будут отправлять не в больничку, а в карцер, и пусть они там лечатся... Так что подрезанных теперь отхаживаем сами.

– Сурово.

– Кабы еще суровее не стало, – буркнул Гога.

– Станет, – сказал Марсель, бросая в котелок недочищенную картофелину. – Сейчас у нас с суками, можно сказать, временное перемирие, они вроде как признали нашу власть, соблюдают порядок. Но, падлой буду, эти гниды дожидаются следующего сучьего этапа. Вот тогда они и устроят нам битву под Москвой. – Марсель со злостью стукнул кулаком по столу. – Знаешь, какой беспредел сейчас по кичам и пересылкам! Настоящая война. Зазу Кутаисского, с которым я вместе чалился по первой ходке, привязали к стволу дерева и двуручкой располовинили. Костю-Карлика бросили на раскаленный лист железа. Шмеля, представь себе, подорвали прямо в лагере какой-то самодельной миной, ноги оторвало. Жгут в кочегарках, топят, с крыш сбрасывают, в бараках душат, забивают. Повсюду резня идет страшная. Это мы еще, считай, мирно живем. И то, полагаю, последние денечки.

– А ведь их много, не выдержать вам, – медленно проговорил Спартак. – Массой задавят. Ведь это только первые. Вскоре повалит этап за этапом.

– Значит, погибну вором, а не ссученным, – сказал Марсель, закуривая самокрутку со спартаковской махрой. – Смерти я не боюсь...


Глава двенадцатая Как голодают на зоне | Второе восстание Спартака | Глава тринадцатая Смерть и немного заговора