home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

На Олимпе все любят друг друга

Когда перевалило за полночь, Майону показалось, что кто-то осторожно, но настойчиво потряхивает его за плечо, и он проснулся, широко открыл глаза, привыкая к темноте и проступающим из нее очертаниям комнаты.

Он моргнул, зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза, но видение не исчезало – два бледно-зеленых огня сияли над столом холодным гнилушечьим светом, смотрели прямо на него. Развернулись крылья, мягкое дуновение воздуха коснулось кожи, сова бесшумно пролетела по комнате, уселась в изножье постели и не мигая смотрела ему в глаза. Сначала Майон вспомнил, что совы залетают только в пустые, брошенные дома, потом вспомнил, кому принадлежат и чьим покровительством пользуются эти птицы, символы мудрости и хозяева ночи. Сон отлетел, пришло любопытство и осознание необычности всего происходящего.

Сова крикнула тихо и призывно, взмыла, распахнув крылья, сделала несколько кругов под потолком и тенью скользнула в окно. Майон протянул руку, ощупью нашел и накинул хитон, стараясь двигаться как можно тише, прихватил сандалии и вылез в окно, как делал это не раз, стремясь к Ниде и морскому берегу. Им словно руководил кто-то, он не испытывал нерешительности и точно знал, что делать дальше. Крикнула сова над головой, беззвучно проплыла над двором, и Майон пошел вслед за ее полетом.

Все было как во сне. Он шел, сворачивал, держа в руке сандалии, и под ноги ни разу не попал острый камешек, обломок горшка или иной колючий мусор, имевшийся обычно в изобилии. Не слышно было тяжелых шагов ночной стражи, не попадались ни влюбленные, ни воры, ни загулявшиеся моряки из Пирея. Клочком тумана мелькнул в переулке лемур и то ли растаял, то ли слился с темной стеной. Афины словно вымерли, но это почему-то не вызывало беспокойства или страха – он прочно знал, что так нужно, и шел дальше, едва слыша звуки своих шагов. Время от времени впереди появлялась сова и указывала путь.

Куда она ведет, Майон начал понимать примерно на середине пути, а там пришла пора убедиться, что угадал правильно: впереди был берег, то самое место, где он встречался с Нидой. Неподалеку чернел старый корабль с проломленным боком, а у самой воды Майон увидел женскую фигуру. Это была, разумеется, не Нида – женщина олицетворяла собой спокойную величавость и достоинство, превосходившие человеческие. Сова очертила над ней круг и уселась на ее плечо.

– Приветствую богиню мудрости и искусств, – сказал Майон, низко поклонившись.

– Богиня приветствует аэда, – сказала Афина.

Майон молчал. Он не знал, какие слова уместны в разговоре с богиней. Он не чувствовал себя слугой, вынужденным склониться перед хозяйкой, не находил в душе раболепия или страха – просто никогда в жизни не встречался с богами, и все прежние жизненные установления не годились. Поэтому он стоял и молча смотрел туда, куда смотрела Афина, а там, в море, у горизонта, там, где звезды перетекали в свои зыбкие отражения, вдруг зародилось какое-то движение, трепещущее сияние понеслось к берегу, выросло, обретая очертания, и превратилось в квадригу, бешено взметающую копытами искристую пену. Кони сдержали бег, остановились, приплясывая, в полосе прибоя и шарахались вслед за отступающей волной, словно им никак нельзя было коснуться земли. Посейдон ступил на берег. Он ничем не отличался от обыкновенного моряка – рослый, плечистый, бородатый, даже морем от него пахло не сильнее, чем от провяленных ста ветрами морских бродяг из Пирея.

– Он мне нравится, – рокочущим басом сказал Посейдон. – Он, несомненно, испуган и оробел, но держится с достоинством.

– Такого я и искала, – сказала Афина. – Если он не склоняется перед богами, тем более не будет склоняться перед людьми.

– Склоняются и не из страха, сестрица, и ты это прекрасно знаешь.

– Будет видно. – Афина обернулась к Майону: – Итак, собираешься ли ты писать о Троянской войне? Почему ты молчишь?

– Потому что за последние дни желания несколько поубавилось, – сказал Майон.

– А почему? – придвинулся Посейдон. – Почему вдруг?

– За последние несколько дней возникли странные сомнения, – сказал Майон. – Я ничего не могу выразить словами, я просто чувствую. Наверное, так меняется воздух перед штормом – вроде бы никаких перемен, но мир уже не тот, что прежде. Я начинаю сомневаться, все ли было так блистательно и незапятнанно, все ли герои были героями и такой ли уж славной была война. И так, как я хотел еще, месяц назад, писать я уже не могу. Нужно искать что-то новое. Нужно искать истину.

– Ну а дальше? – спросила Афина. – Ведь если ты пойдешь по этому пути, вскоре все равно обязательно нужно будет выбирать между красивой ложью и неприглядной истиной.

Майон упрямо сказал:

– Я предпочитаю истину, в каком бы обличье она ни была. В этом моя задача и состоит – доносить до людей истину.

– По-моему, мы ошиблись. Он сделал выбор.

– Сестрица, ты преувеличиваешь, – сказал Посейдон. – Он лишь твердо намерен сделать выбор. За него еще не брались всерьез.

– Зато за нас брались, – сказала Афина. – В любом случае мы обязаны рискнуть. Ты согласился бы нам помочь, Майон?

– Я? – Он был безмерно удивлен. – Я не думал…

– Видишь, и он хлебнул уже этой отравы.

– Как многие, – сказала Афина. – И непоправимой трагедии я в этом не вижу. Не мешай, братец. Итак, Майон, ты действительно должен нам помочь, и не нужно удивляться тому, что и богам иногда требуется помощь людей. Речь как раз и пойдет об отношениях богов и людей, о том, что нам грозит опасность непоправимо разойтись в разные стороны. На Олимпе очень тревожно, Майон, на Олимпе – словно перед грозой. Еще не так давно боги и люди жили ближе друг к другу и были связаны гораздо теснее. Боги были не более чем старшими братьями. В любом случае в каждой семье были, есть и будут старшие и младшие: те, кто учит, и те, кто повинуется, – но отнюдь не слепо, а подчиняясь опыту и мудрости старших. Как-никак боги и люди рождены одной матерью – Геей. До недавнего времени у смертной женщины мог родиться ребенок от бога, а богиня могла полюбить земного юношу. Ваш Тезей, например, – сын Посейдона, ты знаешь?

– Вообще-то считается, что это легенда, – сказал Майон.

– Мальчишка, – сказал Посейдон. – «Легенда»! Видел бы ты эту женщину… А сын неплох, сестрица, ты согласна? Ведь это он создал твои великолепные Афины. А вспомни, как он…

– Помолчи, – мягко оборвала Афина. – Так вот, Майон, сейчас все меняется, и виной тому – Зевс. Он поклялся, что не допустит рождения новых полулюдей-полубогов. Он намерен поднять богов на недосягаемую высоту и превратить из старших братьев в повелителей, а вас – в рабов, безропотно выполняющих любые желания. Олимп навсегда укутается туманом, боги перестанут появляться среди людей, они будут лишь снисходить, ослепляя, раз в столетие или реже. Нас уносит в разные стороны, нужно торопиться, еще не поздно все исправить. (Майон невольно оглянулся: ему было не по себе.) Не бойся, то, что Зевс все видит и все знает, – сказки. Пока…

– И что же? – спросил Майон.

– Мы его свергнем, – мрачно пробасил Посейдон. – Иначе в кабалу попадем и мы, и вы. Что ты поскучнел? Не трусь, можно свергать и богов – сверг же Зевс своего отца. Правда, один раз у нас не хватило духу, но уж сейчас-то нужно постараться, не будет другого шанса.

– Но я-то? – спросил Майон. – Я-то что могу?

– Каждый берет на себя часть ноши, – сказала Афина. – Наша забота – Олимп. А твоей будет – открывать людям истину. Внушать им, что боги вовсе не руководят каждым вашим поступком, каждым событием, каждым словом. Чем меньше человек будет полагаться на богов, тем лучше и для него, и для нас: вы не превратите себя в рабов, а мы не станем самоуверенными, ослепленными гордыней повелителями.

– Говорят, так считал и Прометей?

– Да, – сказала Афина. – И наша беда и вечный позор в том, что мы его не поняли тогда, не поддержали. Остается только надеяться, что на сей раз мы не оплошаем. А что касается тебя… Ты должен создать правдивую историю Троянской войны. Разрушить все вымыслы – будто в этой войне принимали участие боги, будто с их одобрения Дельфийский оракул предсказал Нестору и Агамемнону успех, что все началось из-за похищения Елены, будто оно было – похищение.

– Я говорил о Елене с Тезеем, – сказал Майон. – И уже тогда у меня мелькнула мысль, что Елена могла просто-напросто сбежать с Парисом, но ахейцы посчитали, что…

Посейдон расхохотался. Он смеялся, запрокинув голову, смех был горьким, а потом Майону стало ясно, что и не смех это вовсе, а одна похожая на трескучий лай безудержная горечь, и кони забеспокоились, забили ногами, осыпая стоящих тучей брызг. Посейдон прикрикнул, и они успокоились.

– Ты все еще стараешься считать людей лучше, чем они того стоят, – мягко сказала Афина. – Согласен, что Елена сбежала сама, но продолжаешь верить, что ахейцы не разобрались в случившемся и сгоряча бросились в погоню. Ничего подобного, никаких трагических случайностей. Флот и войско были уже наготове, если бы Парис заколебался, промедлил, наверное, Агамемнон с Менелаем сами затолкали бы его с Еленой на корабль и отправили в Трою…

– Но в это невозможно поверить, – сказав Майон. – Чтобы…

– Чтобы Елену своими руками отдали Парису ее муж Менелай и муж сестры Агамемнон? Невозможно, когда речь идет об обычных людях и простых человеческих чувствах, Майон. А здесь были два царя, одержимые мыслью уничтожить и разграбить Трою, к тому же за их спинами стоял десяток правителей других государств, увлеченных теми же целями. Может быть, Менелаю не так уж и хотелось, но кто его спрашивал? Трою несколько раз пытались спровоцировать на войну, но она не попалась на удочку и не начинала первой, так что, как видишь, здесь нет героев. Вернее, есть только один – Приам, который изо всех сил пытался отвести войну от своей Трои, даже оставил безнаказанным похищение ахейцами своей дочери – одну из провокаций.

Майон верил – нельзя было им не верить, не потому, что они были богами, верил потому, что они с беспощадной строгостью относились, в первую очередь, к самим себе, отвергали попытки предстать в наиболее выгодном свете. Они не щадили себя, а меж тем промолчи – сохранили бы прежний романтический ореол вдохновителей и участников великой и справедливой Троянской войны.

– Ну, что же ты? – спросила Афина. – Или уверен, что теперь рушится мир?

– Нет, – ответил Майон решительно и зло. – Это лишь означает, что рушится одна из красивых сказок. И не более. Главными законами человечества остаются добро и истина. А подвиги… Их хватает неподдельных.

– А твой труд о Троянской войне? Который мог бы принести тебе славу?

– У меня будет труд о Троянской войне, – сказал Майон. – Пускай и не тот, на который я рассчитывал.

– Право слово, он нам подходит, сестра, – сказал Посейдон. – Пусть делает свое дело, а мы будем готовить наше. Может быть, ему с Прометеем посоветоваться? Прометей может знать что-нибудь о рукописи Архилоха.

– Правильно, – сказала Афина. – Майон, ты завтра же, вернее, уже сегодня отправишься в Микены, к Прометею.

Майон слишком устал, чтобы удивляться. Он просто спросил:

– Разве Прометей в Микенах?

– А ты поверил, что он после освобождения стал отшельником и удалился в горы? Ничего подобного. Он не вернулся на Олимп, это правда, но он и до своего заключения почти не бывал на Олимпе. Он любил вас, как же он мог от вас уйти?

Кони вновь забеспокоились, взметая пену, с моря налетел прохладный ветер, и мир показался Майону колышущимся, зыбким. Пожалуй, так оно и было – мир был слишком молод, многое еще не успело оформиться, и нужно было постараться, чтобы вся накипь унеслась вместе с утренним ветром и никогда не вернулась назад.

Квадрига Посейдона рванула с места, бледное облако повернуло к светлеющему горизонту, и из сотен бликов вновь собралась лунная дорожка. Афины уже не было, вдали затихал печальный крик совы. Майон побрел вдоль берега.

Эант, вспомнил он. И сотни других юных глаз, сотни юных умов, чистых, бескомпромиссных, не научившихся еще различать полутона, оттенки и сложности. Для них это может стать ударом, жестоким разочарованием в красоте, в подвигах, вызвать недоверие и неприязнь ко всему миру взрослых вообще, заставить подвергнуть сомнению абсолютно все. «Ну, для чего тогда существуем мы? – подумал он. – И для чего тогда существует человеческий ум? Никак нельзя спрятать от них эту историю, убоявшись за их неокрепшие умы. Мы должны в них верить, и все вместе мы должны верить в высшие ценности».

Он остановился – перед ним был старый корабль, выглядевший теперь нелепым памятником былой подлости. Охваченный внезапно нахлынувшим бешенством, Майон ударил кулаком в борт, и еще раз, и еще. Доски треснули, взлетела туча защекотавшей ноздри трухи, но одному человеку было бы не под силу разнести эту развалину, и Майон остановился, остывая. Со стыдом он вспомнил их с Нидой вечера, проведенные у этого выпуклого борта, свой собственный щенячий лепет о героях с берегов Скамандра, о роковой красавице Елене. Но, в конце концов, это непоправимо – это ушло, как уходит детство…


Глава 6 Она была прекрасна | Провинциальная хроника начала осени | Глава 8 События пришпорены