home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестнадцатая

День безнадежности

Прошло довольно много времени, прежде чем она решилась приблизиться к выходу из ниши, ободренная доносившимися с улицы привычными звуками просыпающегося большого города: стучали колеса экипажей, слышались разговоры ранних прохожих, голосили первые разносчики…

Осторожно ступая по куче рыхлой кирпичной крошки, Ольга боязливо выглянула, готовая в любой момент отпрыгнуть на безопасное расстояние. Глянула вправо-влево. Никаких мраморных львов, ни оживших, ни вернувшихся в свое прежнее состояние. Кажется, все кончилось: как и в других случаях, и эти ночные твари с первыми солнечными лучами поспешили возвратиться в свое безобидное обличье…

Оглядев себя, Ольга печально вздохнула и принялась усердно чистить платье, приведя тем самым в непотребнейшее состояние оба своих носовых платка. Нельзя сказать, что она теперь выглядела столь же безукоризненно, как накануне неудачной вылазки в чертов дом, но все-таки можно было появиться в центре города, не вызвав удивленных взглядов прохожих. Конечно, одежда еще носит следы пережитых тягот – но частенько случается по утрам, что вполне светские молодые люди возвращаются домой в несколько предосудительном виде, и платье их выглядит куда более плачевно, чем сейчас у нее… Сойдет.

Чуть поразмыслив, поколебавшись, она все же направилась в сторону бероевского дома. Еще издали увидела львов на прежних местах: они лежали в тех же позах, придавив передними лапами чуть выщербленные трудами непогоды и уличных мальчишек мраморные шары, и не было ни малейших признаков того, что они совсем недавно носились по улице, словно самые прозаические бродячие собаки. Вообще не было ни малейших следов недавней трагедии: ни трупов, ни единой щепочки от разбитой кареты, ничего. Стало быть, случившееся имеет не вполне обычное происхождение: будь все иначе, на месте происшествия уже толпились бы зеваки, пересказывая друг другу подробности виденного. Да и никакие, даже самые исправные, дворники не смогли бы убрать все до единой мелкой щепочки. И полиции было бы полно, такие дела затягиваются надолго. Значит…

Ольга поправила на голове шляпу, с умыслом выбранную чуть меньше, чем следовало, – чтобы сидела на голове прочно и, не дай бог, не слетела при порыве ветра, явив прохожим волну девичьих волос. Благодаря чему и не слетела во время заполошного бегства – иначе Ольга теперь не знала бы, как и выходить из положения…

Пройдя мимо львов и даже не покосившись на них, Ольга остановилась у парапета и попыталась не просто обдумать происшедшее, а быстренько составить более-менее подходящий план действий на будущее. После гибели Трифона и Анатоля квартира Фельдмаршала для нее отныне закрыта – кстати, и ключа не осталось. К домику на Васильевском следует прибегнуть в самый безвыходный момент, с величайшей оглядкой и всеми предосторожностями: там может оказаться засада из вполне дневных субъектов, которые никаких зловещих умыслов не питают, а просто-напросто, согласно законам империи, разыскивают сбежавшую от хозяина крепостную девку, в чем им любой полицейский (да и изрядное число обрадовавшихся случайному развлечению обывателей) окажет содействие…

При себе у Ольги было оружие – кинжал и два жилетных пистолета, а также, что гораздо существеннее, тысяч на полтораста брильянтов и более пятисот рублей денег, большей частью золотом. С лихвой хватит, чтобы, по крайней мере, не маяться, голодом и жаждой. А вот касаемо крыши над головой – не все так оптимистично. Снимая домик на Васильевском, она не предъявляла никаких документов, удостоверявших личность гусарского корнета, да их и не спрашивали. А вот гостиница… Ольга совершенно не представляла, какие там порядки: следует ли непременно предъявлять документ или этого не требуется? Не зная точно, в гостиницы лучше не соваться. Но что же придумать?

Понемногу кое-какой план начал вырисовываться – и не такой уж глупый, никак не авантюрный.

Ольга решительно направилась в сторону дома, где обитал сердечный друг Алексей Сергеевич… Чувствовала при этом легкие угрызения совести – слишком уж быстро и легко, оставив попытки первым делом прорваться именно к нему, она утешилась с Анатолем. Но винить себя, быть может, и не следовало. Положа руку на сердце, Ольга Алексея нисколечко не любила. Не было с ее стороны и тени возвышенных романтических чувств: ей просто-напросто хотелось утолить некоторые желания, свойственные молодой женщине не менее, чем молодому человеку. Вот и все. Скрупулезности ради можно вспомнить, что его любовных излияний она выслушала предостаточно, но на ответные была скупа – так что, с какой стороны ни смотри, упрекать ее не в чем. Разве что в том, что дерзнула держаться на мужской манер. Но тут уж, простите… Если молодой человек, имея любовницу, мимолетно утешится с другой, все без исключения мужское общество не увидит в том ничего предосудительного. Наоборот, будут подмигивать со всем решпектом: «Ловок, братец, ловок!» Почему же девушка не имеет прав на подобное поведение? Удобно мужчины устроились: себе они разрешают всевозможные вольности и привилегии, а от прекрасного пола требуют соблюдения целой кучи строжайших правил. Как гласит мужицкая пословица: что игумену можно, то братии – зась.[1] Нет уж, позвольте и нам, женщинам, пользоваться – пусть и втихомолку – мужскими вольностями…


Успокоенная этими мыслями, Ольга вошла в парадное и стала подниматься по лестнице без всякой опаски: уж тут-то ее никак не могли поджидать неприятные сюрпризы вроде засады…

Дверь знакомой квартиры распахнулась, оттуда вышел низенький человечек в строгом черном фраке, с большим ящиком полированного дерева в руке и прошествовал мимо Ольги, не удостоив ее и взглядом. От него исходил резкий аптечный запах.

Ольга чуточку встревожилась: похоже, неприятные сюрпризы еще не обязательно ограничиваются засадой… Она в три прыжка одолела оставшиеся ступеньки и проскользнула в медленно закрывавшуюся дверь, оттеснив Семена. Тот по всегдашнему обыкновению щеголял в нечищеном, криво застегнутом сюртуке, и вид у него был еще непрезентабельней, чем обычно: вызывающе небрит, глаза покраснели и распухли, словно от лютого недосыпания…

Он, определенно не узнав ее, заступил Ольге дорогу.

– Семен, – нетерпеливо сказала девушка. – Да раскрой глаза! Корнет Ярчевский…

– А, господин корнет… – тусклым голосом произнес Семен, все так же загораживая дорогу. – Уж извините, не пущу. Никак не время. Беда у нас…

– Что стряслось? Заболел барин?

– Хужей…

Ольга прислушалась: из комнат доносились тихие озабоченные голоса, пахло лекарствами, иногда слышались стоны.

– Стреляться изволили вчера утром, – сказал Семен, скорбно кривя губы. – С господином поручиком кавалергардов. Вроде тот и стрелок, говорили, скверный… Кто его знает, что оно там… Пулю он барину всадил вот сюда, – слуга приложил руку к левой стороне живота. – Там она и осталась, доктора извлекать не берутся, говорят, никак невозможно, хоть ты тресни… Жилы там кровеносные, очень важные, ежели их нарушить, а нарушить можно в два счета… Плох барин, ваше благородие, очень плох. Никого не узнает, в беспамятстве мечется, доктора от него не отходят, так что делать вам там и нечего…

Он встал неколебимо, чуть растопырив руки с видом курицы, героически защищающей птенцов от кружащего низко ястреба. Ольга и не пыталась преодолевать это препятствие – что бы это ей дало? Уныло кивнув, повесив голову, она вышла на лестницу и медленно спустилась вниз.

Первая половина не самого скверного плана провалилась с треском. Оставалась вторая…

Ольга зашла в трактир Лемана (где, слава богу, никаких документов не требовалось, достаточно было денег), заказала завтрак, который проглотила через силу, только для того, чтобы поддержать силы. Затем попросила разбитного лакея как следует вычистить платье, прямо на ней, с в видом заправского юного повесы многозначительно хмыкая и туманно намекая на «некоторые обстоятельства». Лакей, не выказав никакого удивления – явно сталкивался с подобными просьбами не впервые, – попросил ее пройти в заднюю комнату и там при помощи щеток и чистых полотенец очень быстро придал ее платью вполне приличный вид, за что и был щедро вознагражден. После чего с большим участием осведомился, не желает ли молодой барин поправиться бутылочкой доброго шампанского или иным схожим снадобьем.

Ольга отказалась. Вместо этого спросила перо, чернильницу и бумагу. Перо и чернила, как это вечно случается в трактирах, оказались ужасны, но все же она смогла написать короткую записочку, свернула ее вчетверо, спрятала в жилетный карман и подозвала лакея, чтобы расплатиться.

Не далее как через четверть часа она заняла наблюдательную позицию поблизости от особняка Вязинского и принялась высматривать наиболее подходящего прохожего.

Таковой отыскался очень быстро: не по-петербургски румяный молодой человек, явно обязанный своим цветущим видом деревенскому воздуху, сельским просторам. Одет он был довольно богато, но по слегка устаревшему фасону платья в нем моментально угадывался провинциал, только что прибывший в Петербург и не успевший еще быстренько обтесаться…

Не теряя времени, Ольга подошла к нему и, улыбаясь самым благожелательным образом, сказала:

– Могу я попросить вас на пару слов?

– Разумеется, сударь, – живо ответил молодой человек и даже приподнял цилиндр.

– У вас, я вижу, честное и открытое лицо, – сказала Ольга. – Могу я вас попросить о несложной услуге? Вы, как я понимаю, недавно в Петербурге?

– Вчера вечером приехал, – он вновь приподнял цилиндр. – Василий Сидорович Каменецкий, дворянин. У матушки имение в Нижегородской, и я наконец-то упросил ее отпустить меня в этот блистательный город, на что она не сразу и согласилась…

– Очень приятно, – сказала Ольга. – Олег Петрович Ярчевский, дворянин. Вы меня чрезвычайно обяжете, любезный Василий Сидорович… – она достала сложенную вчетверо записку. – Я буду краток, вы наверняка все поймете без лишних слов… В этом вот доме, – она указала на парадное крыльцо, – живет моя возлюбленная, лучшая девушка на свете… Вы когда-нибудь бывали влюблены, господин Каменецкий?

– О да! Собственно, я и сейчас имею честь… Она…

– Значит, вы прекрасно меня понимаете, – прервала его Ольга. – Моя история банальна, вы наверняка сталкивались с подобным: чувства наши горячи, неподдельны и пылки, но, вот беда, отец девицы ужасный самодур… Меж нашими семействами старая распря, тяжба о спорных землях…

– О да! У нас в уезде…

– Словом, вы понимаете… Сей бурбон категорически против нашего общения, у меня, так сложилось, нет никакой возможности снестись с моей возлюбленной… Не будете ли вы так любезны передать эту записочку? В собственные руки, непременно в собственные! Отца как раз нет дома… Вид у вас как нельзя более светский, держитесь уверенно и попросите, чтобы вас немедленно провели к княжне Вязинской, Татьяне Андреевне… Скажите, пусть ей передадут… – Ольга задумалась на мгновение. – Что вы пришли от того, кто, как и она, наблюдал луну в решето. Это, да будет вам известно, такой условный знак. Она вас, несомненно, тут же примет, и вы…

– О да! – с большим воодушевлением воскликнул нижегородский дворянин, сразу видно, пребывавший на седьмом небе от счастья, что оказался замешанным в столь романтическую историю. – Могу вас заверить, все будет исполнено наилучшим образом.

Он самым энергичным шагом направился к особняку и скрылся за парадной дверью. Ольга перешла чуть подальше от прежнего места, стала наблюдать.

Буквально через минуту молодой человек появился вновь. В руке у него по-прежнему была зажата записка, а его вид переменился самым решительным образом: он выглядел растерянным, удрученным, спускался по ступенькам медленно, понурив голову. Нет, подумала Ольга, ощутив болезненный укол в сердце, только не это…

Нижегородец вертел головой, отыскивая ее, и Ольга направилась к нему, все еще молясь в душе, чтобы не случилось вовсе уж страшного, чтобы Татьяна оказалась жива…

– Мне, право, так неловко… – промолвил провинциал, чья румяная физиономия была исполнена искреннего сочувствия и горя. – Княжна… княжна вот уже три дня как лежит в лихорадке, она серьезно больна, и увидеться с ней решительно невозможно…

Ольга ощутила одновременно и радость, и тоску. Рухнула и вторая часть плана, но зато Татьяна была жива, худшего не произошло…

– Примите мои… – с убитым видом говорил провинциал. – Я понимаю, ах, как я понимаю…

– Простите, но мне хочется остаться одному…

– Да, конечно же… Крепитесь, все обойдется…

Он неуклюже раскланялся и бочком-бочком отошел прочь, смешался с прохожими. Комкая в руке бесполезную записку, Ольга подумала: вызвана ли эта нежданная лихорадка естественными причинами или постарались известные субъекты? Ни в чем нельзя быть уверенной, даже в том, что молодому провинциалу сказали правду и Татьяна в самом деле хворает, а не лишена свободы общения в силу каких-то очередных коварных интриг…

И что теперь? Можно ли говорить, что выбор невелик, если у тебя есть целых две возможности?

Можно отправиться с большими предосторожностями в домик на Васильевском… что, собственно, ничего не даст даже при условии, что там по-прежнему безопасно.

А можно попробовать сдаться на милость графа Бенкендорфа.

Именно над этой возможностью Ольга и задумалась всерьез. В нынешнем своем положении, лишившись колдовского умения, она будет полностью зависеть от графа. Но, с другой стороны, уж он-то, безусловно, не связан с ее гонителями, наоборот… Вовсе не обязательно упоминать о колдовстве, все равно не поверит, а доказать нечем. Зато Бенкендорф, никаких сомнений, с большим вниманием отнесется к другим ее рассказам. Итак…

Дерзкая амазонка, выросшая в глуши и оттого сохранившая непосредственность характера, развлечения ради отправилась на поиски приключений в мужском платье, под видом провинциального гусара. В этом качестве она и оказалась посвященной в планы заговорщиков, ну, а потом события естественным образом добрались до логического завершения, когда ей пришлось, все еще в облике корнета, скрутить напавшего на государя злоумышленника. Уж этот факт – спасение ею государя императора – настолько достоверен и весом, что станет серьезным козырем и свидетельством в пользу правдивости остального. Злокозненный камергер, увидев крушение своих планов и узнав, кто был тому причиной, быстро составил коварную интригу, подделав купчую, отчего опрометчивая барышня и оказалась в печальном своем сегодняшнем положении. Она всего-навсего не говорит всей правды – но то, что готова выложить, само по себе достаточно убедительно.

Это, пожалуй выход, не уступающий по надежности бегству в Европу. Как ни крути, а именно она отвела кинжал от императора, неужели его величество окажется настолько неблагодарным, что отвернется, узнав истинное лицо своего спасителя? А Бенкендорф, конечно же, незамедлительно осведомит его обо всем… Известны примеры, когда государь в других грязных делах решал дело без промедления, не по закону, а по справедливости…

Решено. Она отправится к Бенкендорфу…

Ольга вздрогнула, как от нежданного удара, почувствовав на себе тяжелый, крайне неприязненный взгляд…

Безупречно одетый человек с квадратной бульдожьей физиономией, пронзительным взглядом и брезгливо опущенными уголками губ не сразу успел отвести глаза – и проделал это так неуклюже, что сомнений на его счет не осталось. Он стоял шагах в сорока от нее, с двумя такими же безупречно одетыми субъектами, один из которых – Ольга узнала его – не далее как вчера наблюдал за каретой, когда они с Фельдмаршалом отъезжали от дома клятого антиквария… Разумеется, с той же вероятностью эта троица могла оказаться не людьми камергера, а сыщиками графа Бенкендорфа (вряд ли склонного быть пассивным свидетелем любого серьезного события, задевавшего интересы его ведомства), но куда прикажете девать чутье? Сердце подсказывает, что дело обернулось скверно и эти типусы…

Все трое с решительным видом, словно обретшие ясную цель опытные гончие, двинулись в ее сторону – сжимая трости, словно эфесы оружия или рукояти пистолетов, и глядя с такой ненавистью, что никак не могли оказаться сыщиками, равнодушно выполняющими очередной рутинный приказ, сути коего им и не полагается знать… Никаких сомнений более не оставалось.

Отвернувшись с видом равнодушным и скучающим, Ольга сделала несколько шагов в ту сторону, откуда только что пришла. Ускорила шаг, добралась до угла – и неожиданно припустила бежать, так внезапно и резво сорвавшись с места, что кто-то рядом, отпрянув, удивленно вскрикнул:

– Что за фокусы, сударь?

Ах, как она бежала! Окружающие смотрели недоуменно, отстранялись, она успевала порой услышать недовольное ворчание, а один раз явственно прозвучала реплика в адрес беспутной современной молодежи. Временами она бросала быстрый взгляд через плечо – преследователи не отставали, хотя сразу было видно, что к таким состязаниям они не привыкли. Хорошо еще, что никому не пришло в голову крикнуть: «Держи вора!», иначе все пропало: ловля удирающего вора всегда была одним из любимейших народных развлечений, превосходящим по азарту даже кулачные бои…

Ольга как-то ухитрялась не сшибать с ног прохожих и вовремя уворачиваться от экипажей. На ее стороне были молодость и прекрасное здоровье – но преследователей наверняка подхлестывал возможный гнев камергера, так что игра шла на равных…

Все вокруг слилось в неразличимое мельканье окон, домов, лиц, мостов… Надо было любой ценой оторваться настолько, чтобы преследователи потеряли ее из виду…

Оказавшись в переулке, который она помнила – совсем недавно была здесь с Фельдмаршалом, – Ольга решилась. На бегу выхватила из кармана пистолет (благо прохожих не было), взвела курок на два щелчка – и остановилась в безлюдном мощеном дворе, возле невысокого хлипкого заборчика из потемневших досок, за которым надрывалась собачонка, судя по лаю, не особенно и большая…

Под низкую кирпичную арку доходного дома влетели трое… Грянул выстрел. Первый из бежавших схватился за живот и, выпучив глаза, с искаженным гримасой боли лицом медленно осел на землю. Остальные двое кинулись из-под арки обратно на улицу. Не теряя времени, Ольга отбросила разряженный пистолет, подпрыгнула, ухватилась за верх забора и отчаянным рывком перемахнула через него.

Она оказалась в тихом дворике, напоминавшем деревенский: немощеном, заросшем лопухами, с важно расхаживающими пестрыми курами расхаживает и какими-то деревянными сарайчиками – в Петербурге, вдали от блестящих центральных проспектов, хватает и таких вот патриархальных уголков, даже коров кое-где держат…

Собачка и в самом деле оказалась невеликой – к тому же, испуганная шумом и внезапным появлением чужого человека, поджала хвост и с невероятным проворством скрылась в лопухах. Увидев напротив калитку, Ольга кинулась туда. Какой-то мужик – вышел из сарайчика, хотел что-то крикнуть, но Ольга уже выскочила в калитку, оказалась во дворе следующего доходного дома, мысленно прикинула направление, коего лучше держаться. Выбежала под арку, пересекла улицу – чудом увернувшись от храпящего вороного рысака, запряженного в легкий шарабан, – свернула за угол, пробежала квартал, снова свернула…

Оглянулась – погони не было. Взгляд ее задержался на трехэтажном здании с каменными наядами (а может, дриадами) между вторым и третьим этажами. Знакомый дом – именно сюда, не уточняя, куда везут, заманили «корнета» лихие офицеры, чтобы приобщить к жизни настоящего гусара. Заведение мадам Изабо. А ведь, пожалуй, никто не станет искать барышню из хорошего дома в подобном веселом месте… по крайней мере сразу не станут…

Ни одного прохожего, улочка пустынна. Не мешкая, Ольга взбежала на крыльцо, поправила шляпу и решительно потянула на себя тяжелую бронзовую ручку.

Дверь, как и в прошлый раз, открылась легко и бесшумно. Побыстрее захлопнув ее за собой, Ольга огляделась. Роскошный вестибюль с устланной ковром мраморной лестницей и каким-то экзотическим растением в лакированной кадке был пуст, кругом тишина – надо полагать, для этого заведения время совершенно неурочное, здесь как раз отдыхают от трудов неправедных…

– Эй, есть кто-нибудь? – крикнула Ольга, топнув ногой.

Распахнулась дверь справа, и показался знакомый швейцар, седоусый и осанистый, похожий на отставного ветерана. Сейчас осанистости в нем усматривалось значительно меньше, он был без ливреи и медалей, в прозаическом потертом шлафроке, надетом поверх рубашки сомнительной белизны и клетчатых, на английский манер, мятых панталон.

– Ваше степенство, – сказал он, позевывая. – В такое-то время… Настоящее веселье начнется, уж не посетуйте…

Ольга подошла к нему вплотную и сказала тоном предельно уверенного в себе человека:

– Мне срочно нужно видеть мадам Изабо. Дело крайне важное. Она здесь?

– Где ж ей быть за два часа до полудня…

– Позови ее. Или лучше проведи к ней.

И она подкрепила свое настоятельное требование круглым золотеньким аргументом государственной чеканки. Аргумент, что неудивительно, оказал магическое воздействие: швейцар словно бы проснулся окончательно, выпрямился, обретя гордую осанку бывшего гвардейца, спрятал золотой и сказал радушно:

– Извольте пожаловать, ваша светлость…

Швейцар проводил Ольгу в комнату, похожую на контору: там стояли лишь стол с несколькими креслами, и довольно простой шкаф, судя по строгим очертаниям скрывавший в себе несгораемый денежный ящик. На столе Ольга увидела наполненную доверху чернильницу, пучок перьев в серебряной вазочке и стопу испещренных цифрами бумаг.

– Извольте подождать, – швейцар указал ей на кресла. – Сей минут доложу…

Ольга уселась, держа руку в непосредственной близости от пистолета (кинжал, как оказалось, вывалился из ножен, видимо, когда она лихо перемахнула через забор). Как она ни прислушивалась, входная дверь так и не распахнулась, стояла тишина – погоня, судя по всему, безнадежно сбилась со следа…

Ольга сняла шляпу, рукавом вытерла со лба пот. Спохватившись, торопливо собрала волосы в жгут и вновь нахлобучила шляпу на голову. Дверь бесшумно распахнулась, и появилась мадам Изабо, одетая по-домашнему, в пеньюаре из пышных кружев. Волосы у нее были уложены в нехитрую домашнюю прическу, она откровенно зевнула, прикрыв рот узкой ладонью. И воскликнула удивленно:

– Корнет?! Какими судьбами? Неужели мой скромный дом вас настолько очаровал, что вы пришли в такую рань? Я, право же, польщена… – ее полные губы раздвинулись в ленивой порочной усмешке.

Ольга молча перевела взгляд на швейцара, торчавшего за спиной хозяйки. О чем-то догадавшись, француженка махнула рукой:

– Ступай, голубчик, ты свое дело сделал… Итак, корнет? Что означает это статское платье и взбудораженный вид? Неужели вы вышли в отставку?

Ольга встала, подойдя к ней, сказала тихо:

– Мадам Изабо, у меня небольшие неприятности… Мне нужно укрыться где-то на денек-другой. Разумеется, ваши труды и молчание будут соответствующим образом… – Она сунула француженке в руку несколько золотых – не менее десяти и поторопилась добавить: – Это – в знак того, что на бедность я не жалуюсь. Вам будет уплачено и более…

Изабо переложила золотые из одной руки в другую – по монетке, пересчитывая. Оказалось даже не десять, а четырнадцать.

– Вы удивительно точно выбрали тональность разговора, корнет, – сказала француженка, все так же улыбаясь. – Очень правильное направление разговора… Ну что ж. Я – христианка, хотя и нерадивая, а Христос велел оказывать помощь страждущим… Вот только позвольте узнать сначала, в чем ваши прегрешения? Вы ведь наверняка что-то такое совершили, иначе не искали бы укрытия? Что? Дуэль? Что-нибудь похуже? Мало ли какие проказы устраивают нынешние молодые люди…

Ольга медлила.

– Давайте внесем ясность, мой милый корнет, – сказала француженка мурлыкающим голосом. – Я же сказала, что я – достаточно нерадивая христианка. А потому вовсе не придерживаюсь той пошлой точки зрения, что порок и преступление непременно должны быть наказаны. Если хотите, мои взгляды достаточно широки. Я в простоте своей считаю, что всякое деяние имеет свою цену, и при условии внесения достойной платы порок – не такой уж порок, а преступление – и не преступление…

Ольга поняла.

– Прикидываете, сколько с меня взять? – уточнила она.

– Ну разумеется, – без малейшего смущения кивнула Изабо. – Коль уж существует риск оказаться привлеченной за укрывательство, имеет смысл поинтересоваться, насколько далеко зашел твой случайный постоялец…

– Вам ничего, собственно, не грозит, – сказала Ольга, стараясь, чтобы ее голос звучал совершенно спокойно. – Ничего особенного не произошло. Это, если можно так выразиться, сугубо частное, домашнее дело, не касающееся нарушения законов. Меня, признаюсь по чести… – она досадливо потупилась. – Меня нынче утром застигли. В спальне. Пришлось бежать, по дороге отвесив несколько оплеух обитателям дома… но оружия я в ход не пускал, я был в статском, как видите. Другое дело, что супруг этой дамы… Простите, я не стану называть его имя. Скажу только, что это по-настоящему большой человек… и русский барин-самодур в плохом смысле слова, старинном… Ни в полицию, ни в суд ему не с чем идти… но он вполне способен частным образом осложнить мою жизнь до предела… Его молодчики гнались за мной по всему Петербургу… Совершеннейшая скотина без малейшего понятия о чести! С него станется припрятать какой-нибудь брильянтовый браслет или другое ценное украшение, а потом преспокойно заявить, что к нему в дом забрался вор, каковой был им опознан, но ухитрился убежать с краденым… Дюжина его клевретов станет ему поддакивать, а моя… симпатия из страха перед публичным позором промолчит… В общем, вы сами понимаете, что мне необходимо отсидеться здесь денек-другой…

– Корнет, – лукаво посмотрев на Ольгу, сказала мадам Изабо. – А вы часом не прихватили ли и в самом деле какую-нибудь брильянтовую безделушку? О, не сверкайте так на меня глазами, я неудачно пошутила. Ну что же… Вы благородный человек, и я тоже. О подробностях, то есть о сумме, мы поговорим потом, я не стану с вас требовать плату вперед, мы как-никак не в дешевом кабачке… Мой дом к вашим услугам. Сохранение тайны гарантирую. Не хотите ли принять ванну? От вас, простите, припахивает, как от разгоряченного жеребца… Ничего удивительного, вы так спешили, бедный мальчик…

– Ванну? С удовольствием. Куда прикажете?

– Пойдемте на третий этаж. Вы там еще не бывали, а меж тем там как раз имеются апартаменты для господ, которым по тем или иным причинам вздумается задержаться у меня надолго. Мало ли какие случаются коллизии?

Они поднялись на третий этаж, никого не встретив. Дом был погружен в совершеннейшую тишину, словно здесь, кроме них, не было ни единой живой души. В самом конце коридора, за низкой дверью, оказалась роскошная квартирка, состоящая из спальни с громадной кроватью, небольшого кабинета, гостиной и комнатки без окон, где посредине стояла огромная мраморная ванна на бронзовых львиных лапах, в которой, сразу видно, можно было без неудобств мыться вдвоем (учитывая специфику заведения, именно так, надо полагать, порой и происходило). Француженка пригласила Ольгу сесть и занимала ее приятной беседой о пустяках, пока рослая баба с простым чухонским лицом, казалось, никого и ничего не замечавшая вокруг, таскала в ванну ведра с водой. Наполнив ванну, баба встала возле них, вытерла руки о фартук и кивнула с безучастным видом.

– Ну вот, ваша ванна готова, – сказала мадам Изабо. – Будьте как дома, а я вас покину. Вот вам ключ, можете запереться изнутри… я ведь помню вашу стеснительность. Всего наилучшего. Я через часок появлюсь и поинтересуюсь вашими пожеланиями – о таком постояльце следует заботиться…

Она лукаво улыбнулась и покинула комнату в сопровождении служанки, шагавшей, словно механический автомат работы известного мастера Вокансона. Тщательно заперев дверь на ключ и оставив его повернутым в скважине, как научил Анатоль, Ольга направилась в ванную, сбросила одежду прямо на пол у двери и опустила ногу в воду. Вода оказалась самой приятной температуры. Она забралась в ванну и долго лежала, блаженно закрыв глаза, отходя от сумасшедшего напряжения…

Неожиданно сзади послышался негромкий скрип. Ольга резко обернулась – у стены стояла мадам Изабо, закрывая низенькую дверцу, тут же слившуюся со стеной и ставшую совершенно неразличимой. Ольга замерла в полной растерянности.

– О-ля-ля! – сказала француженка весело, подходя к самому краю ванны. – Должна вам сказать, что у вас весьма своеобразное телосложение для провинциального гусарского корнета… гораздо более подходящее изящной светской красавице…

Ольга молчала, не в силах ничего придумать – да и что тут можно было придумать? В столь безнадежном для нее положении никак нельзя и далее играть роль мужчины…

– Откровенно говоря, у меня и раньше были легкие подозрения, – призналась Изабо тем же легкомысленным, вполне дружеским тоном. – Когда вы появились впервые в образе бравого корнета. Но я над этим не стала задумываться всерьез, мало ли что в жизни случается, главное – получить плату сполна… Ну, а когда я увидела в потайной глазок моего кабинета, как из-под шляпы у вас рассыпаются роскошные женские волосы… Когда увидела, как вы раздеваетесь… Нетрудно отличить очаровательную девушку от корнета, а?

– И что вы намерены делать? – глядя исподлобья, осведомилась Ольга.

– Я? Как и прежде, предоставлять вам самое широкое гостеприимство в расчете на щедрую плату. Мон дье, а что же еще? Разве что будет непременное условие: вы мне все-таки расскажете вашу настоящую историю, я чертовски любопытна… А впрочем, не стану притворяться: меня заботит возможная ответственность, о чем я уже говорила. Девушка, выдающая себя за мужчину, – это, знаете ли, не каждодневный случай… и может повлечь за собой какие-нибудь тяжкие последствия. Вас может разыскивать ревнивый муж, суровый отец… а я всего лишь бедная иностранка, вынужденная заниматься не самым респектабельным ремеслом. Вы уже закончили? Я сейчас кликну Марту, она вам поможет, не станет же такая барышня, как вы, сама за собой ухаживать…

Она вышла, и вскоре появилась та самая чухонка. Держась почтительно – насколько это возможно для столь примитивной бабы, – она тщательно вытерла Ольгу мягчайшим полотенцем, высушила и расчесала ей волосы. Все это было проделано с большой сноровкой: дура она там или нет, а служанкой смотрелась идеальной…

– Наденьте, – сказала мадам Изабо, подавая Ольге такой же пеньюар из пышных кружев, какой был на ней. – По-моему, это вас больше сейчас устроит, нежели пропотевшее мужское платье… Прикажете взять его вычистить и отгладить?

– Нет, потом, – решительно сказала Ольга.

В карманах осталось много вещей, которые она ни за что не хотела извлекать на глазах непрошенных свидетельниц: объемистый кошелек, мешочек с брильянтами, пистолет…

– Как угодно, – пожала плечами француженка, жестом отослав служанку. – Ну, пойдемте посекретничаем, как две подружки?

Она направилась почему-то не в гостиную, а в спальню, где непринужденно уселась на огромную постель:

– Прилягте, вы наверняка устали, у вас измученный вид…

Ольга легла на покрывало, но расслабиться все же никак не получалось – ситуация оставалась неясной…

– Так в чем же правда, моя загадочная красавица? – спросила француженка.

Кое-что уже сложилось в голове. Ольга рассказала вполне правдоподобную историю, которая и в самом деле могла произойти и наверняка не раз происходила в жизни: суровый отец-самодур, стремления к приключениям, тайный любовник, появление временами в облике корнета, запутанные интриги вокруг некоего наследства, которые нет смысла здесь излагать подробно…

– Великолепно, – сказала француженка посреди ее вдохновенной тирады. – Просто блестяще. У вас богатая фантазия, и вы весьма предприимчивы, милая Оленька…

Ольга молчала, готовая ко всему.

– Вообще-то это прекрасная история, – сказала француженка. – Могла бы при других обстоятельствах и сойти за правду – жизнь иной раз бывает похлеще любого авантюрного романа… Но так уж случилось, что я еще вчера знала правду… Не угодно ли взглянуть?

Она достала из пышного рукава небольшой листок бумаги. Ольга с изумлением уставилась на свой портрет – имевший очень большое сходство с ней, опознать по нему можно безошибочно. Выполнен разноцветными красками… но выглядит словно бы напечатанным, хотя она еще не встречала подобного типографского искусства. На литографию это никак не похоже… очередное достижение прогресса, чтоб ему…

– Вы совершенно правы насчет того, что дело это – частное, – промурлыкала француженка. – Некий знатный и влиятельный господин – думается, нет нужды упоминать его имя? – вот уже несколько дней ведет свой частный розыск. Его люди распространяют ваш портрет среди… среди лиц, как бы это помягче выразиться, обитающих не совсем там, где имеет честь обитать так называемое «приличное общество». Предполагается, что вы скрываетесь и можете объявиться в одном из тех мест, где эти самые приличные люди появляются редко… Так оно и оказалось. За вас обещана внушительная награда…

– Я могу дать вам больше.

– Еще не зная, какова именно награда? – прищурилась мадам Изабо. – Дорогая, вы самонадеянны…

– И все же?

– За вас обещано двадцать пять тысяч.

– Я дам вам больше, – твердо сказала Ольга. – Мы вместе с вами отправимся туда, где я… держу деньги, и вы получите сполна.

– Уж не стилетом ли в сердце?

– Вздор, – сказала Ольга. – У меня спрятаны приличные деньги. Очень приличные. Почему, по-вашему, он меня так рьяно ищет и объявил такую награду?

– Ах, вот оно что… – понятливо кивнула француженка. – Вы, следовательно, изволили чувствительно облегчить кошелек мсье…

– А что, вы меня будете упрекать?

– Ну что вы, дитя мое… – улыбнулась мадам Изабо. – Всякий в этом жестоком к слабым мире пытается разбогатеть, как найдет возможным… Ах вы проказница… Вы с ним… а? – она изобразила пальцами в воздухе некую игривую фигуру.

– Эти подробности вас не должны интересовать, – сердито сказала Ольга.

– О, вы правы, Оленька… Значит, теперь вы его крепостная? Это я тоже знаю…

– Это фальшивка…

– Которую тем не менее будет чертовски трудно оспорить, – деловым тоном сказала мадам Изабо. – Ну ладно… Как я уже говорила, я готова вас приютить. Если мы договоримся. Не сердитесь за прямоту, но я хочу себя обезопасить, я ведь видела в глазок, как вы, раздеваясь, спрятали под сброшенную одежду предмет, крайне похожий на пистолет. Мало ли что вам может прийти в голову, вы, как я понимаю, девушка решительная и порывистая… Короче говоря, Марта давным-давно сбегала за полицией. Там, внизу, пристав и трое его подчиненных, они не посвящены в суть дела, но знают, что мне может потребоваться помощь. Они будут ждать сколь угодно долго – сидят себе и попивают недурственный пунш… Я всего-навсего хочу уберечь себя от возможных случайностей…

Ольга поднялась и села на постели рядом с ней.

– Что вам нужно? – спросила она деловито.

– При другом обороте, милочка, я честно ответила бы: деньги. Но сейчас ситуация иная. Я верю, что ты способна дать больше. Однако твой преследователь – человек настолько влиятельный и могущественный в сравнении со мной, что никакие деньги – никакие, золотко! – не компенсируют риска. Хотя, конечно, компенсация существует, и это вполне в твоих силах…

– Нельзя ли поточнее?

– Изволь, – француженка придвинулась и спросила изменившимся голосом: – Насколько я понимаю, мужскую любовь ты уже испытала?

– Предположим.

– А о любви женской, на добрый древнегреческий манер, слышать приходилось?

О многом приходится слышать благородным барышням, хотя порой весь свет считает, что все обстоит как раз наоборот… Ольга возмущенно вскинула голову – и почувствовала на талии и на колене бесцеремонные ладони.

– Дело, конечно, твое, – промурлыкала ей на ухо Изабо. – Можешь гордо отказаться – и я немедленно кликну полицию, каковая тебя моментально доставит к… хозяину. А если будешь послушной девочкой, честью клянусь, я тебя спрячу так, что ни одна собака в этом городе не пронюхает… Тебе решать, милая.

Она встала, одним движением плеч сбросила на пол пеньюар и встала перед Ольгой нагая, цинично улыбаясь, часто дыша, облизывая губы розовым язычком. Нетерпеливо прошептала:

– Так что мы выберем, красавица моя? Мою дружбу или…

Ольга сидела подавленная, уронив руки, повесив голову, чувствуя полное бессилие. В том, что мадам Изабо в точности выполнит свои угрозы, она не сомневалась. Презирала себя, но осталась сидеть неподвижно и молча, в голове крутилось: это все же совсем другое, это не тот мерзкий подвал…

Изабо, удовлетворенно хохотнув, опрокинула ее на постель, прилегла рядом, распахнула Ольгин пеньюар сверху донизу. Громко причмокнула:

– В самом деле, не годится отдавать такое тело какому-то старому мужлану. Ты прелесть, Оленька…

Ольга смотрела в потолок, закинув голову и желая одного: чтобы все побыстрее кончилось. Просунув руку ей под шею, Изабо прижалась к ее губам долгим влажным поцелуем, узкая сильная ладонь умело и обстоятельно странствовала по Ольгиной груди. Потом она принялась нашептывать на ушко такие непристойности, что у Ольги поневоле запылали щеки, – с этим она еще не сталкивалась, уши горели, как угольки.

– Нетронутые – моя слабость… – задыхаясь, прошептала француженка.

Ольга прикрыла глаза, стараясь отрешиться от всего на свете. Горячая ладонь скользнула по ее бедру, долго кружила по животу, с рассчитанной медлительностью опускаясь все ниже и ниже, поцелуи спустились на грудь, в насыщенной резким ароматом духов тишине слышалось только тяжелое дыхание француженки, жарко прошептавшей на ухо:

– Умница… Ножки чуть пошире… Милая, сладкая…

Ольга повиновалась. Ладонь опустилась ниже, умелые пальцы проделали такое, отчего Ольга, не сдержавшись, коротко застонала, невольно раскинулась, слушая доносившийся словно бы издалека жаркий шепот об очаровательном бутончике… Потом начался форменный стыд. Еще чуть погодя француженка извернулась гибким движением, и ее губы оказались там, где только что проказничали пальцы, а бедра – над Ольгиным покрасневшим лицом.

Она поняла и подчинилась, положив руки на бедра Изабо, сгорая от стыда, не в силах поверить окончательно, что с ней такое проделывают и что это делает она сама.


Глава пятнадцатая Что хранят подвалы | Колдунья-беглянка | Глава семнадцатая Избавители