home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава четвертая

Налетай, не скупись, покупай живопись…

В штаб-квартире концерна, носившего имечко исторического меча, уже стали привыкать к новым реалиям, то есть отключившемуся от дел текущих боссу. Никто не рвался на прием, никто не тряс требовавшими немедленного решения бумагами. Однако Петр все же добросовестно торчал в кабинете – ради Пашкиного же блага, чтобы подчиненные не разболтались. Старые армейские порядки, он давно успел убедиться, пригодны и во множестве случаев из цивильной жизни. А одно из древнейших установлений военного народа в том и состоит, что хороший командующий (пусть даже он дни напролет трескает в шатре винище и заваливает сговорчивых маркитанток) обязан обозначить свое присутствие в лагере или штабе. Появиться с чрезвычайно деловым видом, рыкнуть на оплошавшего капрала в неначищенных прохарях, распечь парочку генералов, озабоченно-деловито похлопать по крупу обозного коня, чиркнуть пальцем по дулу пушки в поисках пыли – и все, можно бездельничать. Главное, сверху донизу моментально пронесется по узун-кулаку сигнал тревоги: «Старый хрен появился!» Если есть толковые полковнички и поручики, дело пойдет по накатанной. Если господа штаб– и обер-офицеры нерадивы – все равно как-нибудь устроится…

Каждый день он около часа просиживал в кабинете, листая свежие газеты и лениво ломая голову, куда подевался Пашка. Даже посвященный во все тайны Косарев его не беспокоил. И потому Петр не на шутку удивился, когда взмяукнул селектор и Жанна объявила:

– Павел Иванович, к вам Марушкин.

Это было произнесено таким тоном, словно Петр сам должен был отлично знать, что это за Марушкин такой. Но в том-то и соль, что он понятия не имел… Поколебавшись, небрежно-вялым тоном переспросил:

– Кто-кто, лапа?

– Марушкин, – настойчиво повторила Жанна, – этот, который художник. Вы ж сами ему выдали «золотой» пропуск, вот и проскочил вахту, без записи и согласования… Принес аж три свертка. Какие будут распоряжения?

Он лихорадочно прикидывал. «Золотой» пропуск, Петр уже знал, – здесь привилегия редкостная. Ежели Пашка его выдал, значит, человечек этот пришел не с пустяками. Облечен личным доверием и все такое прочее. Не пускать? А вдруг этим что-то в Пашкиных планах серьезно нарушишь?

– Косарев где? – спросил он.

– В «Шантарском кредите». Должен вернуться минут через сорок. Вы ж говорили, чтобы Марушкина – беспрепятственно…

– А разве я сейчас что-то другое говорю? – хмыкнул Петр, уже решившись. – Ладно, запускай.

– Охрану не вызывать, чтобы эти свертки проверили? Вы тогда особо подчеркивали, чтобы я не вздумала… Только вот как мне быть после вчерашнего… – она тактично оборвала фразу на полуслове, явно не подыскав удобного эвфемизма для вчерашней заварушки. – Вообще-то и так видно, что там картины, я потрогала…

– Ну, тогда запускай, – повторил Петр.

Через рамку-то как-то прошел этот неизвестный Марушкин? От металлоискателя и «золотой» пропуск не избавляет. Значит, металла при нем нет. А если – шизик с пластиковой взрывчаткой? Нет, но это же определенно Пашкин доверенный человек. Ладно, станем держать ушки на макушке, не пальцем деланы, в конце-то концов. По мордасам не разучились щелкать…

Дверь бесшумно приоткрылась. В кабинет непринужденно ввалился тощий, как жердь, юнец с реденькой окладистой бородкой и жидким хвостиком на затылке, весь из себя джинсовый, вертлявый, на первый взгляд – совершенно несерьезный и уж никак не годившийся в деловые партнеры матерому шантарскому негоцианту. Вьюнош волок три больших плоских пакета, довольно громоздких, два в правой руке, один в шуйце.

Проводив дерзким взглядом Жанну, странный гость как ни в чем не бывало поинтересовался:

– Пал Иваныч, вы мне эту фемину не одолжите в качестве натурщицы? Вечеров на пару.

– Самим жрать нечего, – беззлобно хмыкнул Петр, с интересом разглядывая визитера.

– Понятно, понятно, вопрос снимается… – загадочный Марушкин плюхнулся в кресло, вытянул ноги, ловко вытряхнул из пачки сигарету прямо в рот. – Где-то у вас зажигалочка была? Ага, вот…

Он разбросал руки на широких подлокотниках, задрал голову к потолку и принялся пыхать сигаретой, не обращая внимания на пачкавший колени пепел. Петр все еще гадал, какие слова пустить в ход, чтобы не выдать, что представления не имеет ни о личности гостя, ни о цели его визита.

– Зря вы с Вовкой-халтурщиком связались, – Марушкин ткнул пальцем куда-то за плечо Петра. Ага, это он на семейный портрет показывает. – У него одно да потому – Валеджио-Архилеос, Архилеос-Валеджио. А Архилеос, между прочим, выдумкой не блещет. Читал я его интервью с подробными иллюстрациями творческой манеры. Он ведь, обормот, вырезает из журналов голых баб, а потом подрисовывает к ним все эти кольчуги… Сам подробно расписывал процесс. Ну, а Вовка под него молотит со страшной силой. Я бы вам изобразил в любом стиле, хошь Дали, хошь товарища Микель-Антона…

Он держался, как человек совершенно свойский. Поразмыслив, Петр решил перехватить, наконец, инициативу. Он тоже закурил и спросил деловито:

– Ангел мой, ты слышал, что я немного башкой приложился?

– Весь город говорит.

– Ну вот, – сказал Петр, – умом я не подвинулся, вот только стала что-то злить пустая болтовня… Давай о деле. Про Вовку потом поговорим.

– Опаньки! Елы-палы! – воскликнул Марушкин с видом уязвленного самолюбия. – А я что, потрепаться зашел от нечего делать? Вот они, все три, – он похлопал по одному из прямоугольных пакетов. – И если вам не понравится, Палваныч, то выписывайте вы себе из столиц Цинандали или Глазуньева. Только они ж мэтры, они не станут за пятерку душу бессмертную продавать, это я, сирый и убогий юный талант, на всякие авантюры соглашаюсь, утешая себя тем, что и великий Бенвенуто не чурался тогдашний уголовный кодекс то и дело нарушать.

– Ты потише… Бенвенуто, – сказал Петр на всякий случай. Ему не понравилось упоминание об авантюре и явственные аллюзии насчет уголовного кодекса.

– А вы что, кабинет не почистили?

– Почистил, почистил. Все равно, соблюдай благопристойность.

– Есть соблюдать, – шутовски отдал честь странный юнец. – Будете смотреть, Палваныч?

– Валяй, – кивнул Петр, довольный собой, пока что никаких недоразумений не возникло, все шло, как по писаному.

Юнец вскочил, присел на корточки возле пакета, достал крохотный перочинный ножичек и принялся шустро резать шпагат, которым прямоугольный предмет был увязан крест-накрест. Петр осторожности ради подошел вплотную, готовый немедленно двинуть хилому ногой по зубам, если там и в самом деле что-нибудь вроде бомбы.

Зря беспокоился. В пакете оказалась картина. И во втором. И в третьем. Прислонив полотна в простых крашеных рамках к креслу, выстроив их в рядок, юнец отступил на шаг, сложил правую ладонь трубочкой, глянул, словно в подзорную трубу:

– Работа на пятерочку, Палваныч, оцените…

Петр присел на корточки, присмотрелся. Первая картина, как он после некоторых раздумий сообразил, изображала букет в вазе, вторая – одинокий цветок на трехцветном фоне, а у третьей не было ни сюжета, ни осмысленной композиции – попросту несколько ярких, геометрически правильных пятен на столь же ярком фоне в виде желтых и розовых треугольников.

Нельзя сказать, что он был в живописи совершеннейшим профаном, но его стойкий плебейский вкус восхищали лишь совершенно осмысленные, четко выписанные образы: море и корабли Айвазовского, пейзажи Левитана, богатыри Васильева. И прочее в том же духе. Во всевозможных «измах» он был не силен, делая исключение лишь для Рене Магритта, – да и то потому, что у Магритта все опять-таки было четко прописано. Перед ним же был классический который-то «изм», оставлявший равнодушным.

– Что это вы лицом нахмурились? – углядел его реакцию ушлый юноша. – По-моему, получилось отлично. Взгляните.

Он достал из потрепанной пластиковой папочки яркий большой буклет, не глядя раскрыл на нужной странице, подсунул Петру под нос. – Все наличествует. «Ваза», «Орхидея», «Размышление».

Петр перелистал буклет. Так, Юрий Филиппович Панкратов, судя по датам, скончавшийся в прошлом году. Ну да, на всех трех полотнах значится «Панкр» с характерным росчерком вместо недостающих букв. Участник выставок в Париже, Нью-Йорке… Ишь ты, похоже, и в самом деле нешуточный мэтр, полмира объездил, автор текста употреблял исключительно превосходные степени… Вот она, «Ваза», вот и остальные две…

– Внимание! – торжественно объявил Марушкин. – Демонстрирую изнанку.

Он присел, одну за другой перевернул картины изнанкой. Вот-те нате… С оборотной стороны красовались изображенные в той же манере цветы, яркие круги, выгнутые, деформированные треугольники и прочая геометрия.

– Пожалте-с! – ликующе возгласил Марушкин. – В точности, как требовал заказчик. Все замотивировано. Панкратов, когда был еще молод и нищ, частенько рисовал на холстах с двух сторон. Потому что денег не хватало, приходилось изворачиваться. Подчеркиваю особо: даты на полотнах полностью соответствуют прототипам, сиречь оригиналам. Все до единой. Ни с какой стороны не подкопаешься. Неделю в галерее торчал и с замшелыми панкратоведками точил лясы.

«Ах, так это подделка?» – наконец осенило Петра. Все к тому…

– Ну посмотрим, посмотрим… – ворчливо прокомментировал он, притворяясь, будто вдумчиво изучает полотна с обеих сторон, – надо сказать, недурственно…

– Ничего себе эпитет! – возмутился Марушкин. – Всего-то? Я, как конь, старался…

Поняв, что его догадка подтвердилась полностью, но все еще гадая, что же дальше, Петр придал себе небрежно-задумчивый вид, пожевал губами, почесал в затылке:

– Ладно, ладно… На совесть потрудился. А…

– Все в ажуре! – поднял ладонь Марушкин. Достал из той же папочки стопку бумаг, разбросал их на полированном столе. – Извольте-с, милостивец! Согласно списку необходимых документов для вывоза за пределы… Две фотографии тринадцать на восемнадцать на каждую живопись, негатив… Список работ в двух экземплярах, форма соответствующая… Письменное подтверждение на право собственности на каждый… То бишь справка. Документ на стоимость. Нету только ксерокопии первой странички паспорта вашего грека, но вы ж это на себя брали…

– Естественно, сударь мой, – с умным видом кивнул Петр.

– Ну вот. Все остальное налицо.

Петр перечитал документы внимательно. Они гласили, что три означенных полотна Ю. Ф. Панкратова приобретены гражданином Греции Костасом Василидисом совершенно законным образом в картинной галерее «Хамар-Дабан», после чего территориальное управление Министерства культуры РФ по сохранению культурных ценностей в Шантарске опять-таки с соблюдением всех необходимых формальностей выдало разрешение на вывоз данных картин за пределы Российской Федерации. Таможенные документы прилагаются, все в полном порядке. Господин Василидис может хоть завтра упорхнуть за рубеж, в свою Грецию, где, согласно Чехову и Дымбе, есть все… кроме, надо полагать, полотен Панкратова. Вернее, не совсем Панкратова, а?

– Комар носа не подточит, – заверил Марушкин. – В управлении и на таможне все прошло гладко, как вы и говорили. Стоило мне сунуться к этим, которых назвали, – они навытяжку встали. Непредвиденного превышения сметы не было, ровнехонько по таксе…

– Благодарю за службу… – задумчиво сказал Петр, разглядывая изнанки.

– Ну, так следовало бы и это… обещанные златые горы… Я понимаю, что нагрянул на недельку раньше срока, да работа шла очень уж гладко, справился раньше, вот и нетерпение взяло… Вы прямо тут закрома держите или нам куда-то идти?

– Подожди, – сказал Петр. – Иди-ка посиди в приемной, поболтай с девушкой, а я тут кое-что оформлю…

– Мы ж договаривались, что…

– Да помню, помню, – досадливо прервал Петр. – Иди, посиди с Жанной.

Оставшись в одиночестве, он почесал в затылке, не отрывая взгляда от выстроившихся в рядок подделок. Куча мятой бумаги на пушистом ковре выглядела совершенно инородным телом. Черт, а это ведь – форменная уголовщина. Классическая. Бумаги, очень похоже, самые что ни на есть доподлинные. Если этот Василидис летит за пределы многострадальной России прямым рейсом, дело облегчается до предела. Если будет промежуточная посадка в столице – что ж, придется греку раскошелиться еще на пару сотен баксов, потому что тамошняя таможня тоже хочет кушать. С этой стороны – никаких неожиданностей. Но картины-то поддельные!

Он присел на корточки, присмотрелся. Ногтем указательного пальца подцепил холст. Вспомнилось что-то очень знакомое – ну конечно, восемьдесят седьмой, дело Головина… Так-так… Ну, неужели?

Замяукал селектор.

– Да?

– Павел Иванович, Косарев приехал.

– Гони его сюда, – сказал Петр.

Эх, не успел убедиться…

Косарев вкатился торопливо, как тот колобок. При виде картин на лице у него на какой-то миг изобразилось нешуточное замешательство, однако он моментально справился с физиономией, расплылся в улыбке:

– Надо же, наш юноша сущий стахановец…

– Что это все значит? – не без суровости спросил Петр.

– Как выражался классик – «с позволения сказать, негоция», – без запинки ответствовал заместитель. – Помните «Операцию „Ы„»? Налетай, не скупись, покупай живопись! Господин-товарищ греческоподданный пожелал обзавестись полотнами одного из заметнейших шантарских живописцев. Грех было бы ему в этом препятствовать, благо все бумаги, я вижу, в порядке и никаких препятствий к вывозу не имеется…

– Послушайте, – сказал Петр чуть растерянно. – Из всего, что наболтал этот… Бенвенуто, у меня сложилось впечатление, что данные картины, как бы поделикатнее выразиться…

– Не совсем панкратовские?

– Вот именно, не совсем.

– Милейший Павел Иванович… – вкрадчиво произнес Косарев, взяв Петра под локоток, – можете быть уверены, я высоко ценю вашу щепетильность. Однако ж вы меня удивляете… Ну неужели вы всерьез полагаете, что мы способны на столь примитивное мошенничество? Впарить простодушному греку подделку? Это «Дюрандаль»-то? Стыдно, батенька.

– Но как это все понимать?

– Знаете… – задушевно начал Косарев. – Какой-нибудь дурак на моем месте стал бы говорить, что есть вещи, которых вам согласно взятой на себя роли и знать-то не положено. Только к чему это между своими? Вы ж в некотором роде человек свой… С вами нужно в открытую.

– Вот и извольте.

– Да ради бога! Пикантный нюанс в следующем… Наш греческий друг, господин Василидис, прекрасно знает, что данные шедевры живописи – никакие, откровенно говоря, не шедевры. Между нами говоря, он в живописи не разбирается совершенно, не говоря уж о том, чтобы ее коллекционировать, тащить с собой через полмира полотна… Да предложите ему хоть подлинник Леонардо, Василидис наш зевнет и признается, что предпочитает живых блондинок… Такой уж бизнес, Павел Иванович. Василидис, скажу вам по секрету, особого пиетета перед налоговыми органами никогда не испытывал. Это ведь не только в России уклонение от налогов – национальный вид спорта. Во всем мире так, не хотят людишки делиться с государством честно заработанными денежками, фантазию изощряют, как могут. Короче говоря, вы обратили внимание на цену? Не стоит того Панкратов при всем его таланте и известности. Но в том-то и соль, что у себя в Греции Василидис эти денежки спишет как не подлежащие налогообложению – есть у них хитрая статья в налоговом кодексе, касаемо предметов искусства, в дар музею преподнесенным… Смекаете?

– Пожалуй…

– Вот и молодец. Почему бы не порадеть хорошему человечку? Василидис с нами несколько лет ведет дела по металлам, по лесу, партнер обязательный, ни единого прокола или недоразумения. Вот и мы пошли навстречу старому другу и надежному партнеру, помогли на законном основании списать из налоговой декларации энную сумму. Согласен, это не есть вполне законное деяние, но какая нам, старым циникам, разница, если сам Василидис полностью в курсе? Ну подумайте, где тут криминал?

– В самом деле… – пожал плечами Петр, – пожалуй что… Ну, а с картинами как мне поступить?

– А никак. Поставьте в комнату отдыха, потом Митя Елагин их заберет и отвезет греку. Я вам сейчас принесу расходный ордер, на законном основании выплатим господину Марушкину мелкую копеечку за изготовление рам к картинам… а остальное я ему, как предусматривалось, сам заплачу, вам совершенно не о чем беспокоиться… Снята проблема?

Петр машинально кивнул.

– Я могу идти?

Петр снова кивнул. Шустрый зам проворно выкатился из кабинета, а Петр вернулся к картинам, забрав со стола забытый юным мастером крохотный перочинный ножичек. Выбрав подходящее место, подцепил узким лезвием холст, отделил пару прядей. Воровато оглянувшись, оторвал кусок оберточной бумаги, завернул в него добычу и поглубже спрятал в карман. Так же поступил и с двумя другими картинами. Трудно было сформулировать четко, что именно его гложет, какие подозрения возникают в глубине души. Просто-напросто с некоторых пор решил смотреть в оба, держать ушки на макушке и спрятать подальше излишнюю доверчивость. Прежние инстинкты неожиданно ожили от вечного, казалось бы, сна, наступившего после ухода в отставку…

– Жанна, – сказал он, щелкнув клавишей, – когда Марушкин закончит с Косаревым, пусть зайдет ко мне, он тут забыл кое-что… Только обязательно.

– Будет сделано, Павел Иванович…

Минут через пять художник вновь возник на пороге, положил перед Петром небольшой бланк:

– Вот тут ваш автограф необходим…

Петр подмахнул расходный ордер, согласно которому г-ну Марушкину причиталась за изготовление рам какая-то мелочь. И небрежно поинтересовался:

– До копеечки рассчитался мой зам?

– А то! – воскликнул сияющий Марушкин. Извлек из нагрудного кармана потертой джинсовой куртки пачку зеленых бумажек, сложенную вдвое и перехваченную желтой резинкой. – Пять штук, копеечка в копеечку. Премного благодарны, Паливаныч, и всегда к вашим услугам. Разрешите улетучиться?

– Тратить спешишь?

– Ну, около того… – признался Марушкин. – Так, расслабиться немного после трудов праведных с помощью алкоголия и доступного женского поголовья. Так это ж ненадолго, мне мастерскую пора покупать, кровь из носу. Если еще понадоблюсь…

– Ты только смотри… – поднял палец Петр.

– Павел Иванович! – проникновенно возопил Марушкин, прижимая ладони к хилой груди. – Вы не думайте, что если я малость самую эксцентричный, то автоматически лишен житейского практицизма… Присутствует таковой, как же. Будьте благонамеренны, я что трезвый, что пьяный – язык за зубами держать умею, не первый год замужем… Нешто мы сиволапые? Все понимаем…

– Ладно, верю, – сказал Петр. – Ножичек возьми, забыл. Если опять понадобишься, где искать? Засунул я куда-то твои координаты, уж извини…

– Да бывает, – Марушкин быстро набросал на листке адрес и телефон. – Ждать буду с нетерпением, Паливаныч, всего вам наилучшего!

Когда за ним закрылась дверь, Петр вернулся к картинам и еще пару минут разглядывал холсты, осторожненько царапая ногтем в подходящих местах, так, чтобы, боже упаси, не оставить следов. Подозрения крепли не на шутку…

– Можно, я уберу, Павел Иванович?

От неожиданности он вскинулся, как ошпаренный, выпрямляясь, зацепил ногой картину, и она с грохотом обрушилась плашмя на ковер. Смущенно улыбнулся:

– Пугаешь ты меня, тезка Орлеанской девственницы…

– Опять насмехаетесь? – грустно сказала Жанна. – Девственницу какую-то придумали…

– Не какую-то, а Орлеанскую.

– А это кто?

Павел мысленно воздел очи горе, вздохнул. Впрочем, к чему ей с такой фигуркой и мордашкой углубленное знание истории? Смешно даже…

– Убрать?

– Убери, конечно.

Покосившись на него через плечо, Жанна нагнулась за смятой бумагой – не присела на корточки, как это в обычае у женщин, особенно щеголяющих на глазах у мужика в мини-юбках, а именно нагнулась, держа ноги прямо, так что взору Петра предстали кое-какие пикантные тайны. Без сомнения, проделано это было умышленно.

Невольно отведя глаза, он проворчал:

– Слушай, тезка Орлеанской девы, на работу вообще-то следует и плавки надевать…

Жанна выпрямилась, обожгла его томным взглядом и сообщила:

– Я сегодня такая рассеянная, Павел Иванович, ничегошеньки у меня под этим нет… – и медленно провела ладонями по юбке и блузке. – Ранний склероз начинается, право слово…

– Опять за свое?

Старательно запихав скомканную бумагу в урну, Жанна подошла вплотную:

– Павел Иванович, вы меня что, бросили? И я теперь – соблазненная и покинутая?

– Да ладно тебе.

– Ну, а все-таки? За десять-то дней любые царапины затянутся. А вы девушкой откровенно пренебрегаете. А девушка, между прочим, истомилась вся, сберегаючи себя для единственного… Па-авел Ива-ныч! Садист вы, честное слово…

Если откровенно, у него приятно взыграло мужское самолюбие – не столь уж часто его откровенно домогались юные красоточки. Пусть даже, строго говоря, не его, пусть тут и просматривалась финансовая подоплека… Если подумать трезво, Пашку многое оправдывает. Все, с кем он забавлялся, в том числе и награни, имели полное право отказаться, заехать по физиономии, гордо хлопнуть дверью… Однако ни одна этого не сделала.

– Жанна, – сказал он, глядя в глуповатые красивые глазенки, – тебе, часом, фотографии не вернуть?

– Которые? – подняла идеально вычерченные бровки Жанна. – А-а… Нет, зачем? Вот кстати, у меня подружка работает в театре, в костюмерной. Помните, я говорила? Можно взять на пару дней ихний гусарский мундирчик… Павел Иваныч? Я же не дура, у меня тоже бывают идеи…

«Ну, эта в помощи доброго самаритянина не нуждается, – про себя констатировал он. – Наоборот».

– Па-авел Иваныч… – тоном обиженного ребенка протянула Жанна. – Лето же, смена гардероба. А я на Лохвицкого в «Чаровнице» такой костюмчик видела… Светленький, без подкладки, конкретная Италия, не бодяжная…

И ухватилась тонкими пальчиками за узел его галстука. Петр, мысленно плюнув, уступил – ежели совсем честно наедине с собой, то не очень-то и тянуло разыгрывать монаха. Расстегивая на ней блузочку, он поймал себя на том, что делает это привычно, со сноровкой окруженного девичьим сговорчивым цветником барина времен Очаковских и покоренья Крыма. Опять-таки привычно – была практика во время визита телезвездочки – пристраивая девушку на обширном мягком кресле, он успел подумать, что рискует не то чтобы переродиться характером, но изрядно врасти в Пашкин образ. Если это продлится еще с месяц, трудновато будет потом отвыкать – от сговорчивых телочек, от роскошной машины, от услужливой горничной, бдительной охраны и всего прочего. Марк Твен, пожалуй, чуточку перемудрил, заставив своего нищего тяготиться королевской роскошью, – роскошь, знаете ли, обладает пакостным свойством засасывать, особенно тех, кто вырос пусть и не в канаве, но и не в холе…

Жанна застонала, притягивая его голову, и он перестал о чем-либо думать, потому что мужик есть мужик и пишется «мужик», аминь, прости ты меня, господи…

… Потом она беззаботно пускала дым, уютно устроившись обнаженной в черном кресле так, как на одной из фотографий в отведенном ей конверте. Петр, приведя себя в порядок, присел на подлокотник и рассеянно погладил ее волосы – чтобы не выглядеть разочарованным в подруге любовником. Вернется Пашка, все пойдет по новой, поэтому не стоит разочаровывать девочку холодным обращением, она-то в чем виновата?

– Павел Иваныч, – сказала она с непонятной интонацией, – а почему вы Митьку Елагина не вышвырнете?

– По поводу?

– Девчонки говорили, он вашу супругу совсем задолбал, Ромео фиговый, так и пялится, так и норовит этак невзначай ручонками обнаглеть. Неприлично же.

– Что бы я без тебя делал, – сказал он, внутренне напрягшись, – одна ты озабочена моим имиджем…

– Нет, серьезно, – сказала Жанна с видом умудренной жизнью солидной женщины. – Ваше дело, как у вас там с ней, но нельзя же позволять все это на публике. Шепотки ползут. Жена Савельева – и какой-то шоферюга… Ущерб для репутации. Я сама сегодня видела…

– Сегодня?

– Ага. Открывал ей дверцу – и так, знаете, будто бы невзначай пальцами провел, прямо по шее, до самого выреза… Ее аж передернуло…

«Ну, ты у меня нарвешься, красавчик, – зло подумал Петр. – Говорили же тебе, предупреждали. По-мужски ты обещал завязать со всем этим…»

Он резко выпрямился, прошел к столу и нажал клавишу с надписью «Гараж»:

– Савельев. Елагин где?

– Павел Иваныч, вы ж сами его в Аннинск отправили, на три дня, – чуточку недоуменно отозвался дежурный. – Косарев при мне передавал ваше распоряжение…

– Ладно, отбой, – растерянно сказал Петр, нажав клавишу отбоя.

«Ну, Гульфик Лундгрен, ты у меня нарвался».

Его мобильник – чей номер, как растолковал Пашка, знали не более полудюжины человек во всем Шантарске – вдруг разразился пронзительной трелью, замигало зеленым прямоугольное окошечко.


Глава третья Незавершенная филантропия | Бульдожья схватка | Глава пятая Как провожают пароходы…