home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Стандартная писчая бумага

Осень в этом году выдалась холодная. Президент стал зябнуть, и нам пришлось вернуться в Уайтхауз. Президент уехал без меня – я поручил его заботам Стэндиша и забрался на свой дуб, чтобы закончить кое-какие дела. Я писал, печатал, рылся в статистических таблицах и отчетах, лицо обдувал свежий ветерок. Признаться, не так уж и хотелось возвращаться в столицу, к бензиновому чаду, тучам машин, бешено мерцающим потокам неона. К нашей цивилизации.

Все шло, как обычно – и в стране, и в мире. Президент уже больше года находился на своем посту. Заседали сенат и конгресс, к нам приезжали высокие гости, Президент побывал с официальными визитами в десяти странах трех континентов, подписывались договоры и соглашения, авианосцы заходили в далекие порты, внушая уважение нашим соседям, самолеты летали по расписанию, телевидение регулярно передавало обращения Президента к стране, репортажи об открытии им школ, больниц и аэровокзалов. И вся страна, весь мир принимали это как должное. Иногда мне самому приходилось делать усилие, чтобы по-прежнему видеть в Президенте того, кем он был до избрания – шимпанзе Джо. Магия слова действовала на меня. Я никак не мог понять, почему. Не могло быть и речи о государственной деятельности Президента – речи, заявления и тексты выступлений писали мы, на пресс-конференциях и брифингах отвечали на вопросы журналистов мы, подписывал бумаги он по нашей указке. И так далее. Самостоятельно он выбирал только костюмы, да и то не всегда.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что не так уж все это и непривычно. Всегда кто-то писал для президентов речи, и единственное, что отличало Джо от его предшественников – то, что речи предшественники произносили сами. А вот возможностей влиять на события у них порой вряд ли было больше, чем у Джо. В своих решениях президенты всегда учитывали чье-то мнение, а иногда просто подчинялись чьему-то влиянию или неприкрытому нажиму. Было время, когда одним из президентов вертели как хотели его дружки и собутыльники. Другого открыто называли «председателем совета бизнесменов», хотя неизвестно, кто был председателем, а кто рядовым членом совета. Было время, когда некий сенатор правил страной как владыка и самодержец, почти не обращая внимания на тогдашнего президента. Было время, когда советник по безопасности разве что не водил президента за собой на веревочке. Президентов, которые пытались стать подлинными хозяевами страны, можно пересчитать по пальцам, так что Джо лишь повторяет предшественников…

В Уайтхаузе царила суматоха. Въезжали на прежние места сейфы с государственными секретами и разной бумажной чепухой, временно оказавшиеся не у дел секретарши щебетали, собравшись стайками по углам; двигали мебель, проверяли телефоны, натирали полы, выпроваживали журналистов, вежливо просили подождать сенаторов и генералов… и вдруг посреди этого гама и деловой суеты я наткнулся на уоррент-офицера, вернее, он натолкнулся на меня, он летел по коридору с лицом молодого монаха, которому вдруг явился дьявол.

– В чем дело? – испуганно спросил я. Этот офицер, наш «атомный связной», должен неотлучно находиться возле Президента – в его портфеле лежат коды и шифры, с помощью которых Президент, и только он, может подать сигнал к началу ядерной войны, поднять в воздух стратегические бомбардировщики. Выпустить межконтинентальные ракеты. Офицер молчал, клацая зубами.

– Что случилось? – я пытался вспомнить его имя и не мог. – Где ваш чемоданчик?

– Ч-чемоданчика нет, – он смотрел на меня шалыми глазами. – Президент, он его… того… все разорвал – и половину в канализацию, а половину съел…

Год в Уайтхаузе кое-чему меня научил. Я запер офицера в ближайшем пустом кабинете. Поставил перед дверью двух агентов, дав строжайший приказ никого и близко не подпускать. Другим я велел немедленно доставить ко мне начальника секретной службы Стэндиша и пресс-секретаря Холла – больше я никому не мог довериться. Через две минуты они появились в моем кабинете – Холл, как я увидел, в одном ботинке. При всех своих недостатках детективы секретной службы были отличными исполнителями и, окажись Холл в момент их визита без штанов, надеть их он не успел бы…

– Положение таково, – сказал я. – Все ядерные коды «черного портфеля» уничтожены. Вторые экземпляры есть у военных, но к ним, разумеется, мы обратиться не можем – представляете, как они себя поведут, если пронюхают, что оказались монопольными владельцами?

– Господи! – схватился за голову Кэл. Стэндиш непроницаемо молчал, словно деревянный индеец перед табачной лавкой.

Я взял лист бумаги и громко прочел вслух:

– Экстренное обращение Президента к нации и дипломатическому корпусу. Первое: Президент обратился к Организации Объединенных Наций с предложением о немедленном ядерном разоружении. Второе: Президент направил ядерным державам меморандум, в котором сообщает, что, как Верховный главнокомандующий, отдал вооруженным силам приказ приступить к демонтажу всех боевых систем, имеющих своим компонентом ядерное оружие. Третье: рассматривается вопрос о других видах оружия массового уничтожения…

– Хватит! – заорал Кэл.

– Для начала хватит, – согласился я.

– Идиот, ты что, собираешься нести это на подпись Президенту?

– Собираюсь, – сказал я. – Мы с тобой год с лишним протираем штаны в этом заведении и в основном пишем речи да открываем лечебницы для увечных кошечек. Теперь… Я хочу, чтобы у меня были дети, но не хочу, чтобы они жили под нависшей бомбой, как тридцать лет прожили здесь присутствующие. И вот у нас появился единственный шанс, такое выпадает раз в жизни – мы сможем жить без бомбы…

Я думал, что Кэл опять сорвется на крик, но он выдержал марку – достал блокнот, что-то нацарапал, с треском выдрал листок и бросил передо мной на стол. Прошение об отставке, как я и ожидал.

– А я-то думал, что ты ничего не боишься, Кэл… – сказал я, но он уже выбегал из комнаты. – Ну, а вы, Дик?

– Я не политик, – сказал Стэндиш. – Моя обязанность – охранять Президента, пока он находится у власти. Чем я намерен заниматься и впредь, с вашего позволения.

– Ну, а все-таки? Что вы-то обо всем этом думаете?

В его лице что-то изменилось:

– Да ничего я не думаю, Рой. Я это плохо умею. Просто мне надоело все время помнить, что и я, и мои дети, мои друзья – все живут который год под нависшей бомбой…

Итак, один союзник у меня все же был, и он стоил многих. Было страшно, но отступать мы не могли.

– Значит, так, – деловито начал Стэндиш. – Я вызываю всех своих парней и утраиваю посты. Нужно связаться с командованием округа и развернуть вокруг Уайтхауза надежные десантные части. Возможно, придется ввести в столицу танки. Списки всех, кого следует немедленно арестовать, я подготовлю через полчаса.

– Очень мило, – сказал я. – Может быть, затребуем еще и авианосец? Дик, мы не в Гондурасе.

– Вы болван, – сказал он. – Вы хорошо представляете, что начнется вслед за оглашением обращения к нации? Военные… Следует ожидать всего.

– Я считаю, что у нас это невозможно. Парашютисты вокруг Уайтхауза, танки на улицах, аресты по спискам… Дик, мы с вами не диктаторы, вернее, Президент не диктатор и не может действовать, словно какой-нибудь латиноамериканский генерал. Наши двухсотлетние традиции…

– Вы серьезно?

– Да, – сказал я. – Нужно же во что-то верить, Дик. У нашей страны, нашей системы немало недостатков, я согласен, но, несмотря ни на что, мы остаемся демократическим государством, и я не допущу никаких командос вокруг Уайтхауза, танков на улицах и арестов.

– А вы помните, как десять лет назад вас и вам подобных лупила полиция, когда вы протягивали им цветы?

– Ах, вы и это знаете. Ну, разумеется… – сказал я. – Помню. И именно потому не хочу действовать теми же методами. Все. Немедленно соберите журналистов в Голубом зале.

Он, я чувствовал, хотел бы возразить, но долголетняя привычка к дисциплине взяла верх – он молча щелкнул каблуками и вышел. Я направился к Президенту.

Президент подписал и обращение к ООН, и меморандум к ядерным державам, и через полчаса я зачитал оба документа собравшимся в Голубом зале репортерам. Голубой зал мы выбрали не случайно, там самые широкие в Уайтхаузе двери, но все равно троих едва не затоптали, когда журналисты ринулись прочь, спеша в свои редакции и студии. Произошло неслыханное в нашей истории – торопясь донести такую новость до слушателей и читателей, ни один репортер не задал ни одного вопроса…

То, что началось потом, было похлеще пожара в сумасшедшем доме. С экранов телевизоров как ветром сдуло ковбойские фильмы, «мыльные оперы», полуобнаженных красоток и даже рекламу. На экраны хлынули обозреватели, комментаторы и интервьюеры. Ребята Гэллапа носились по улицам, теряя подметки.

Через пару часов стали поступать экстренные выпуски газет, и я узнал о себе много нового. Утверждалось, что я мессия, сволочь, продажная шкура, национальный герой, развратник, коммунист, алкоголик, анархист, квакер, протестант, мужественный политик, наемник Кастро, прислужник ниггеров, смельчак, узурпатор, наркоман, апостол нашего века, сатана. Оказалось, что я изнасиловал школьницу в дамском туалете воскресной школы, фальсифицировал результаты голосования в одиннадцати штатах, отбыл девять сроков за пятнадцать тяжких преступлений и бежал, не отсидев до конца за шестнадцатое. И тому подобное. Относительно моего происхождения и подлинного имени имелись существенные разногласия – правые газеты дружно склонялись к мнению, что я – высокопоставленный сотрудник примерно девяти коммунистических разведок (по ошибке или из-за плохого знания географии одна газетка отнесла к числу стран Варшавского договора и Андорру). Но были и другие версии: а) двоюродный брат полковника Каддафи, б) земное воплощение Будды, в) анонимный инопланетянин в резиновом скафандре, имитирующем человека, г) вернувшийся из Гималаев граф Сен-Жермен, д) да какая разница, кто этот подонок, если его следует поскорее вздернуть?

Во второй половине дня посыпались новые сюрпризы. Биржу лихорадило, акции военных предприятий уже стоили меньше бумаги, на которой были напечатаны, и кое-кто, оставив пустое злопыхательство, стал проникаться уважением ко мне и Президенту – только великие люди способны так вот потрясти Ее Величество БИРЖУ. Уайтхауз тройным кольцом окружали конная полиция и национальная гвардия, но Стэндиш был здесь ни при чем – к зданию стекались многочисленные демонстрации, и городские власти сами приняли меры. Демонстранты не доставили нам особых хлопот – они сразу принялись драться между собой, так как имели разные точки зрения на происходящее, после чего тридцать шесть полицейских угодили в госпиталь – одного сбросила испуганная лошадь, одного трахнули по голове транспарантом, а остальные получили нервное расстройство из-за того, что не могли понять, кого из демонстрантов следует защищать, а кого разгонять. Клан зажег у ворот Уайтхауза довольно дохленький крестик, который быстро погасили ведром воды наши привратники.

В четыре часа дня к Уайтхаузу двинулась новая демонстрация. Впереди шли министры обороны, Военно-морского флота и Военно-воздушных сил, председатель и члены Объединенного комитета начальников штабов, а следом по десять человек в ряд маршировали генералы и адмиралы, полковники и подполковники, майоры и капитаны, коммодоры и вторые лейтенанты, уоррент-офицеры, капралы и сержанты. Они несли плакаты: «Требуем всеобщей занятости!», «Дайте нам работу, дайте нам ракеты!», «Не хотим быть безработными!»

Перед полицейским оцеплением они остановились, два генерала подняли на плечи министра обороны, вручили ему мегафон, и министр начал:

– Дорогие сограждане! Наше правительство бросило еще одну лопату земли на могилу демократии! Новый законопроект, насквозь дискриминационный по сути, обрекает честных тружеников на безработицу! Требуем новых рабочих мест! Требуем всеобщей занятости! Требуем гарантированной заработной платы, всех видов социального обеспечения…

Продолжить ему не удалось. С его стороны было непростительной ошибкой использовать лозунги, действовавшие на полицейских, словно красная тряпка на быка. Полиция, до сих пор безучастно взиравшая на происходящее, мгновенно воспрянула духом и обрела ясную конкретную цель – сработал условный рефлекс. Взлетела сигнальная ракета. Конники и гвардейцы с газометами, электрическими дубинками и собаками вновь обрели вкус к жизни и врезались в стройные ряды безработных военных. Было наглядно доказано, что сто полицейских с одним офицером, безусловно, превосходят в боевом отношении тысячу офицеров без единого солдата.

Через десять минут площадь опустела. Мусороуборочные машины сметали в кучу погоны, обрывки аксельбантов, ордена и фуражки.

Армия разваливалась. Солдаты толпами покидали казармы, унося и уволакивая казенное имущество – так как демобилизационного пособия им не платили. Было объявлено о создании «Ассоциации безработных военных» с зарубежными филиалами. Полиция по привычке моментально учредила слежку за активистами ассоциации и установила в ее штаб-квартире подслушивающие устройства, а парочку лидеров ассоциации на всякий случай арестовала, после чего принялась искать основания для их ареста и приговора.

Уайтхауз напоминал осажденную крепость. Никто уже не занимался делом, считая, что глупо сидеть над скучными бумажками в разгар исторических событий. Только охрана трудилась не покладая рук, снимала репортеров с ограды, вытаскивала из каменных труб, а одного, вооруженного портативным землеройным агрегатом, изловили в буфете – бедняга плохо знал расположение залов и подрылся не туда. Там меня и нашла Алиса, едва прорвавшаяся к нам из города – кто-то из людей Стэндиша ее узнал и помог миновать полицейские заслоны.

– Веселишься? – спросила она.

– Есть причины, – сказал я. Она отобрала у меня бокал и сообщила:

– Генерал Айрон Булл у Президента. Через секунду я опрометью мчался в Овальный кабинет, прихватив на всякий случай пустую бутылку из-под шампанского. За всеми хлопотами мы как-то совершенно забыли о Президенте…

Президент сидел на столе и уплетал бананы, а генерал Айрон Булл стоял перед ним на коленях и о чем-то умолял с рыданиями в голосе, тыча пальцем в большой лист бумаги.

– Дя! – сказал Президент, скомкал бумагу и отшвырнул.

– Но, господин Президент… – заикнулся было генерал.

– Дя! – сказал Президент тоном, отметавшим всякую возможность дискуссии.

Генерал попятился к выходу. Стереотипы властно довлели над ним, и, вместо того, чтобы заорать: «Ах ты, наглая мартышка!», он цепко держал в памяти буквальный смысл сцены – президент распекает генерала…

Я поднял и расправил забытую генералом бумагу. Как и следовало ожидать, это была подписанная астрономическим числом офицеров петиция со слезной просьбой не губить их малых детушек, а также национальный престиж и нашу способность сдерживать натиск коммунизма.

– Дя! – сказал Президент, отобрал у меня петицию, скомкал и швырнул в урну.

– Господин Президент! – сказал я, – да вы, похоже, начинаете принимать самостоятельные решения!

– О! – сказал Президент, протягивая мне банан. Мы сидели на столе и жевали бананы. В дверь заглянул сенатор Пертингтон, лидер демократического большинства в сенате, председатель доброго десятка комиссий и подкомиссий, выпускник Причарда, и прочее, и прочее. Он поманил меня, и я вышел, хотя Президент недвусмысленно выражал желание отослать прочь и этого визитера.

– Уговорите Президента отменить приказ о ядерном разоружении, – сказал Пертингтон.

– Мое влияние не безгранично.

– Ну, бросьте. Уговорите его. Я понимаю, что он не такой уж опытный политик, но неужели год в Уайтхаузе ничему его не научил?

– Видимо, нет, – сказал я. – Сенатор, меня давно интересует – как вы допустили, чтобы президентом страны стал шимпанзе?

Он взглянул на меня так, словно я предложил ему ограбить дом престарелых, предварительно зарезав его обитателей, а потом взорвать здание:

– Слушайте, Джордан, ваше привилегированное положение все же не дает вам права… Вы не смеете называть так Президента.

– Даже если он – шимпанзе?

– Вот что, – сказал Пертингтон. – Запомните раз и навсегда – президент нашей страны ни в коем случае не может быть этим самым… ну, вы понимаете. Даже если он, м-м… это самое и есть. Он – Джозеф Смит, избранник народа, и любой, именующий его обезьяньими кличками, может нажить кучу неприятностей. Так что помалкивайте. Уговорите вы его отменить необдуманные решения?

– Нет.

– Ну что ж, дело ваше, – сказал он ледяным тоном. – Я только хотел напомнить, что сенат собрался на экстренное заседание. Надеюсь, Президент не станет ломать сложившиеся традиции и найдет в себе смелость выступить перед сенатом? Не забывайте, что сенаторы – такие же избранники народа, как и Президент.

– Через час мы будем в сенате, – сказал я, – можете так и передать избранникам народа.

Он ушел, и я отправился к себе переодеться для поездки. Президент увязался было за мной, но я велел ему тоже идти переодеваться, и он ушел. Алиса прибирала бумаги у меня на столе. По радио передавали песенку о трех шимпанзе, встретивших марсианина. «Кто вы?» – спросил марсианин. «Мы почти люди», – ответили шимпанзе. «Почему – почти?» – удивился марсианин. «Потому что у людей очень глупая жизнь и мы не хотим становиться людьми», – ответили шимпанзе марсианину.

Интересно, подумал я, а Президенту не надоело еще быть Президентом? Все эти условности, нет рядом соплеменников, приходится постоянно носить одежду и пользоваться вилкой…

– Бедный, как тебя газеты ругают, – сказала Алиса.

– Ерунда. Им скоро надоест.

– Знаешь, я, кажется, начинаю тебя уважать.

– Быть не может, – сказал я искренне.

– Нет, правда.

– Ну и прекрасно, – сказал я. – Я рад, и мы с Президентом отправляемся сейчас в сенат давать отчет избранникам народа. Ох, и шуму будет…

Президент выбрал открытый лимузин – он очень любил открытые машины. Окруженный мотоциклистами кортеж выехал за ворота. Демонстрантов не было, только там и сям играли на скрипках и рисовали на асфальте картинки безработные полковники. Погода стояла чудесная. Мы включили радио и узнали, что акции военных предприятий вообще ни черта уже на бирже не стоят, армия продолжает разбегаться, и это перекинулось уже в Европу, затронув пакт «Норд»…

– О! – сказал Президент, гордо поглядывая на нас.

– Вот именно, – сказал я. – Дик, что вы думаете о шансах Президента на второй срок?

Стэндиш, все время беспокойно оглядывавшийся по сторонам, не оборачиваясь ко мне, сказал:

– Прежде чем говорить о втором сроке, нужно… Хлесткие щелчки вплелись в ровное журчание моторов, наш водитель затормозил, и машину развернуло поперек дороги, что-то острое обожгло мне плечо. Что-то теплое плеснуло в лицо. Стэндиш молотил кулаками по борту лимузина и рычал:

– Говорил я тебе, болван!

Мотоциклисты сбились в кучу, мимо нас промчались телохранители с искаженными бледными лицами, выли сирены, хрустело стекло, кто-то кричал, может быть, кричал я…

Плечо горело, по рукаву пиджака текла кровь. Рядом раздались выстрелы – это детективы стреляли по окнам какого-то склада. Президент лежал навзничь на широком сиденье спокойный, серьезный, неподвижный, я заглянул ему в лицо, отразился в его широко открытых глазах, и в ушах у меня зазвучала песенка о трех шимпанзе, встретивших марсианина. Телохранители вытащили на улицу какого-то человека, он кричал, они кричали, метались прохожие, глаза Президента гасли, гасли…

– Президент! – крикнул я, пытаясь поднять его голову. – Президент, мы не успели…

Поздно, его уже не было, и бессмысленно было просить у него прощения за то, что мы впутали его во всю эту историю. Стэндиш, с разбитыми в кровь костяшками пальцев, стащил с себя пиджак и медленно накрыл им лицо Президента.

– Рой, вы ранены, – сказал он тихо. – Джек, какого черта ты стоишь? В госпиталь, быстро!

Взвыли сирены. Машина развернулась, отшвырнув брошенный посреди улицы мотоцикл и помчалась куда-то. Я уронил голову на пиджак, прикрывавший лицо Президента, и заплакал – то ли от боли, то ли от жалости и омерзения к нашему миру…


Второй блокнот | Нелетная погода (сборник) | Блокнот третий