home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава десятая

События пускаются вскачь

– ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОБНАРУЖИЛИ черный ход и взяли его под наблюдение, прошло четверть часа, – сказал Бестужев. – Вполне могли тут же вынести ящики черным ходом, перегрузить на другой экипаж и раствориться на парижских улицах…

– Теоретически возможно, – кивнул Ксавье. – Однако на практике… Гравашоль подобных штучек никогда не применял, а вы ведь не хуже меня знаете, что от шаблонов эти господа отступают редко. Человек привыкает с определенному стилю деятельности…

Бестужев задумчиво сказал:

– При приезде в Париж они как раз применили нечто новое.

– Вот уж нет. Я потому и опасался такого фокуса, что он уже был несколько раз использован – правда, не Гравашолем, но он должен был об этом знать… Я тоже нервничаю, господин майор, – но будем надеяться на лучшее. Мне в случае серьезной неудачи придется гораздо хуже…

Бестужев знал, что его коллега прав – ему самому, в общем-то, неудача не грозила ничем, кроме разве что неприятного разговора с Гартунгом, но такими пустяками следовало пренебречь. Зато де Рамфор поставил все на карту: неприязненно настроенный начальник наподобие Ламорисьера в случае, если самовольные действия подчиненного закончатся провалом, сумеет отыграться со всем рвением. Во Франции тоже есть глухая провинция, куда можно загнать проштрафившегося надолго, если не навсегда. И конец карьере…

Он посмотрел в окно – небольшой трехэтажный дом напротив по-прежнему казался олицетворением безмятежного покоя, никто не выходил из парадного, занавески нужных окон на втором этаже ни разу не колыхнулись. Попытайся кто-то уйти черным ходом, их давно бы уже предупредили обосновавшиеся там агенты. Так что оставалось пока что сидеть в небольшом кафе и наблюдать – в ожидании обещанной Ксавье акции

Ощущения у Бестужева были самые пикантные – они с инспектором устроили наблюдательный пункт в единственно подходящем для этого месте, небольшом кафе «Ориенталь» на углу бульвара Распай и площади Данфер-Рошро. Заведение вполне респектабельное, уютное, тихое, но пикантность в том и заключалась, что местечко это было давно и прекрасно Бестужеву известно по сводкам Особого отдела: согласно точным агентурным данным, именно его облюбовал небезызвестный Ульянов-Ленин и частенько встречался в задней комнате с идейными соратниками. Они и сейчас могли витийствовать за низенькой дверью, находившейся совсем близко от Бестужева. Ни Ульянов, ни большинство его сподвижников не должны были знать Бестужева в лицо, так что опознания он не боялся – но все равно, пикантно чуточку…

– А что с той американской конторой? – спросил Бестужев. – Я совсем забыл у вас спросить…

– Это довольно крупная по парижским масштабам фирма, – сказал Ксавье. – Представляет во Франции интересы нескольких североамериканских предприятий и отдельных лиц. Безусловно, толика нелегальщины в ее повседневной практике присутствует – она всегда присутствует, когда речь идет о подобных учреждениях, какой стране они ни принадлежали бы. Вот только нелегальщина достаточно специфическая и не имеет никакого отношения к политике – и никогда не становится предметом судебного разбирательства или полицейского расследования, разве что в особенно уж вопиющих случаях. Вы, должно быть, знаете эту деликатную сферу жизни – интимные отношения промышленников, финансистов и политиков, странные совпадения – когда резко возросшее благосостояние политика, депутата парламента, чиновника удивительно совпадает по времени с выгодным для той или иной фирмы решением… Никаких жалоб никогда не бывает…

– Понимаю, – вздохнул Бестужев. – Да, эта нелегальщина и у нас остается как бы и несуществующей вовсе… Значит, поправьте меня, если я ошибаюсь… но у подобной конторы должны быть люди наподобие тайных агентов?

– Уж это безусловно, – кивнул Ксавье. – Я смог пока что собрать о них лишь самые общие сведения – чтобы установить наблюдение или копнуть глубоко, моих чисто приятельских отношений с коллегами из других служб было мало. А мои возможности как сотрудника бригады ограниченны. Ламорисьеру обязательно донесли бы, начни я… Ему и об этом, – он кивнул за окно, – непременно донесут, но я от всей души надеюсь, что произойдет это слишком поздно… Победителей не судят. Остается уповать только на эту нехитрую истину… Кстати, вы заметили? И Рокамболь описывал вашего инженера, как человека, державшегося с анархистами совершенно по-свойски, ничуть не похожего на пленника..

Бестужев сказал сквозь зубы:

– В конце концов, это – дело десятое. Сначала нужно до них до всех добраться… Что это?

– Иррегулярные полицейские силы, – сказал Ксавье, улыбаясь почти непринужденно. – Идея мною почерпнута из книг о Шерлоке Холмсе, и, надо сказать, несколько раз себя оправдывала…

По неширокой улочке неслась ватага гамэнов – парижских уличных мальчишек, они визжали, хохотали, вопили, чуть ли не на головах ходили, отчего респектабельные буржуа отшатывались к стенам домов, поджимали губы. Так поступали, впрочем, немногие, большинство и ухом не повели – надо полагать, будучи коренными парижанами, воспринимали юных сорванцов как привычную деталь городского пейзажа…

– Внимание, сейчас начнется! – отрывисто бросил Ксавье, весь напрягшись.

Напротив кафе – и того дома – мальчишки приостановились, двое проворно натянули рогатки… и раздался отчаянный звон бьющегося стекла, оба окна нужной квартиры, выходившие на неширокую тихую улочку, прямо-таки брызнули осколками. Юные оборванцы кинулись бежать со всех ног, провожаемые негодующими воплями и требованиями немедленно позвать полицейского. Миг – и они исчезли из глаз.

Как это обычно и бывает, моментально образовалась небольшая кучка зевак, за неимением лучшего развлечения таращившихся на два разбитых окна. Бестужев ждал… время текло… однако занавески так и не шелохнулись, никто за ними не показался, и это было насквозь неправильно – в таких случаях жильцы, будь они хоть скрывающимися от полиции анархистами, хоть чертом со ступой, непременно кинутся к окну посмотреть, что же случилось…

Показался осанистый полицейский в форменном кепи и коротком плаще с пелериной, он энергичными шагами направился к парадному, куда и проследовал, не обращая никакого внимания на зевак. Это был свой полицейский, чьи служебные задачи не имели ничего общего с надзором за соблюдением порядка на улицах…

– Пойдемте, – сказал Ксавье, вставая.

Бестужев, не мешкая, ринулся следом. Они перешли на другую сторону улицы, нырнули под низкую арку меж домом и соседней лавкой зеленщика, свернули налево, оказались перед дверью черного хода, возле которой бдили двое агентов в штатском. Не останавливаясь, не говоря ни слова, Ксавье лишь мотнул им головой – и все четверо ворвались на черную лестницу. Первый этаж… второй… нужная дверь. У всех в руках появилось оружие, один из агентов проворно извлек еще и длинную никелированную отмычку.

Они прислушались. В квартире стояла совершеннейшая тишина, нарушаемая лишь отчаянным дребезжанием дверного колокольчика, – это старался мнимый ажан. Тишина и звон колокольчика… ни шагов, ни голосов… Бестужева помаленьку начали охватывать самые нехорошие предчувствия, и на лице Ксавье отражались те же чувства…

Кивок Ксавье – и агент осторожно потянул дверь на себя. Она бесшумно стала распахиваться. Та же тишина в квартире… нет, можно различить весьма даже странные звуки – нечто вроде тяжких приглушенных стонов или мычания, непонятная возня… но это ничуть не похоже на то, как если бы тревожно заметались по квартире всполошенные неожиданным звонком в дверь люди, не те совершенно звуки…

Дверь распахнулась настежь, и они ворвались в квартиру, держа оружие наготове. Маленькая кухонька справа… пуста… комната…

Еще не вбежав туда, Бестужев увидел в распахнутую дверь человеческие ноги, обмотанные веревкой. А там и самого человека – лежа меж массивными ножками стола, он перекатывался, бился, тщетно пытаясь освободиться от надежно наложенных пут – рот чем-то заткнут да вдобавок перевязан тряпкой, видны только глаза, сверкающие нешуточной яростью, растрепанная шевелюра…

Колокольчик у двери надрывался. Не обращая на него внимания, кинулись в другую комнату, где обнаружили ту же картину: на полу конвульсивно бился связанный человек, чей рот был запечатан столь же надежно…

Присев на корточки, Бестужев одним рывком сорвал повязку – человек тут же вытолкнул тряпку языком, принялся отплевываться, сыпя невнятными проклятиями. Господин Гравашоль собственной персоной, какая встреча… Второго, которого тем временем освободил от импровизированного кляпа Ксавье, Бестужев тоже узнал – один из тех, с кем он встречался в Вене, вот только имя неизвестно… да и провались его имечко в тартарары… все рухнуло!

Все благополучно рухнуло, как выражается пристав Мигуля в далеком Шантарске. Ящиков нигде не видно, их наверняка здесь уже нет, открывшееся их глазам зрелище может иметь одно-единственное объяснение: некие конкуренты из числа охотников за Штепанеком с максимальной для себя выгодой использовали эти четверть часа, люди, должно быть, непростые, если смогли быстро и хватко спеленать этих господ, тоже не относившихся к разряду недотеп

Бестужев едва не взвыл в голос от тоскливой злости. Зато молодой инспектор, уставясь на Гравашоля так, как влюбленный взирает на обожаемый предмет своей страсти, прямо-таки сиял от счастья – что ему аппарат, если подумать, он наконец настиг свою долгожданную дичь…

Оглянувшись на Бестужева, Ксавье убрал с лица лучезарную триумфальную улыбку:

– По-моему, нас опередили, господин майор…

– Удивительно тонкое наблюдение… – произнес Бестужев тусклым голосом. Медленно спрятав в карман ненужный уже браунинг, присел на корточки над Гравашолем: – Что здесь случилось?

Яростно вращая глазами, главарь анархистов разразился темпераментной тирадой, половины слов Бестужев не понимал вовсе, но и по тем, что он знал, ясно, что месье Гравашоль отнюдь не высокую поэзию декламирует и не философский труд по памяти читает…

– Кто на вас напал? – настойчиво повторил Бестужев.

Гравашоль ответил той же площадной руганью. Замолчал, зло постанывая сквозь зубы – ну понятно, удар по самолюбию самый унизительный, сокрушительный… Ага! Не стоит забывать, что мы во Франции с присущей только этому народу национальной спецификой…

Бестужев выпрямился, загоняя поглубже тоскливую ярость. Ничуть не помогло бы делу, продолжай он сокрушаться и посыпать голову пеплом, что в переносном смысле, что в прямом. Следовало, не теряя времени, что-то исправить, если это вообще возможно…

– Инспектор, – сказал он негромко. – Можете вы убрать отсюда посторонних?

Взирая на него сочувственно, – что вызвало у Бестужева новый прилив легкой злости – Ксавье кивнул, что-то негромко сказал своим людям, и они направились в прихожую, где открыли дверь и исчезли на лестнице.

Бестужев взял Ксавье за локоть, отвел в глубину комнаты.

– Инспектор, – сказал он тихонько. – Этот субъект теперь попадет на гильотину или отделается чем-то более легким?

– Боюсь, произойдет именно что последнее, – сказал Ксавье удрученно. – Он чертовски хитер, прямых улик, способных привести его на гильотину, не имеется. Будет долгий судебный процесс, эта скотина будет принимать картинные позы на скамье подсудимых, изрекать заранее заготовленные красивые фразы, что греха таить, он будет иметь успех у определенной публики, усматривающей в нем романтичного карбонария… Будет купаться в лучах сомнительной славы… Конечно, ему определят приличный тюремный или каторжный срок, тут уж никаких сомнений… но иногда бегут-с и из тюрем, и с каторги… Увы, гильотиной его пугать бесполезно, и он прекрасно это знает…

– Кумир публики… – задумчиво произнес Бестужев. – Черт побери, совершенно как у нас… Кумир публики? Ну, это мы еще посмотрим! Кумир, говорите? Хм…

Он вернулся к лежащему неподвижно Гравашолю, вновь опустился на корточки и деловито спросил:

– Кто на вас напал, Гравашоль? То, что они увели с собой инженера, унесли аппарат, я и так знаю, тут не нужно быть семи пядей во лбу… Кто?

– Вызывай «салатницу», фараон чертов, крапюль, московит мохнатый! – рявкнул Гравашоль, вот странно, выглядевший человеком, обретшим некое душевное спокойствие. – И развяжите меня, слышите? Гравашоль должен идти в тюрьму своими ногами!

Бестужев заставил себя улыбнуться широко, беззаботно, вполне весело.

– Боюсь, у нас другие планы, месье, – сказал он не обещающим ничего хорошего тоном. – Тюрьма, будьте спокойны, от вас не убежит… Грешно не использовать такую возможность. Ну что вы уставились так настороженно? Не беспокойтесь, хотя я и мохнатый московит, я не стану вас пытать, как вы, вероятнее всего, ожидаете… Я просто-напросто сделаю вас смешным. Вы будете посмешищем для всей Франции, дорогой Луи. Даю вам слово офицера и дворянина… Спешить более некуда, времени у нас предостаточно, никуда вы отсюда не денетесь… Сейчас мы доберемся до телефона и вызовем сюда репортеров самых популярных газет, причем попросим захватить с собой фотографические аппараты. Черт с ней, со славой, которая непременно ожидает тех, кто изловил Гравашоля. В конце концов, меня интересует исключительно инженер и его аппарат, а не столь зыбкая материя, как быстро преходящая мирская слава… Глория мунди, знаете ли, сик транзит… Вы получили некоторое образование, месье, вам должны быть знакомы ходовые латинские изречения… Так вот, мы готовы пренебречь славой. Аппарат важнее. Поэтому, если мы не договоримся, репортеры и фотографы будут здесь уже через полчаса. Вас запечатлеют на снимках во всех ракурсах, и уже из вечерних выпусков весь Париж – а там и вся Франция – узнают, как попался грозный Гравашоль. Полиция его только выследила, а основную работу проделали другие. Неуловимого, страшного, наводящего ужас на мирных обывателей главаря анархистов некие проворные прохвосты связали, словно колбасу в лавке мясника, и бросили под стол, откуда его извлекли полицейские… Великолепное завершение карьеры, Гравашоль! Я подробно опишу репортерам, как вы скулили и хныкали, как униженно благодарили нас за спасение, потому что испугались перспективы оказаться забытым здесь надолго… Я даже опишу ваши намоченные от безнадежной тоски брюки… и для достоверности оболью их водой в соответствующих местах, на что потом обращу внимание репортеров…

Ксавье смотрел на него с уважением, да что там – не без восхищения, а вот на лице Гравашоля отразился нешуточный страх, и Бестужев понял, что угодил все же в больное место, нашел ахиллесову пяту. Мы во Франции, господа, где вышучивать в таких вот обстоятельствах умеют жестоко…

– Для нас все пройдет без каких бы то ни было последствий, – продолжал Бестужев злорадно. – Мы не били вас, пальцем не тронули, мы просто-напросто благородно спасли вас из незавиднейшей ситуации…

– Вы не посмеете! – прямо-таки взвыл Гравашоль.

– Интересно, почему это? – спросил так же злорадно включившийся в действие Ксавье. – С какой стати не посмеем? Нельзя же упускать такую прекрасную возможность выставить вас на всеобщее посмешище, Гравашоль. Прежде вы были романтическим героем для экзальтированных дамочек и бунтарски настроенных юнцов… а вот в виде жалкой жертвы злоумышленников, спутавших вас, словно пучок редиски на лотке зеленщика, в убогой роли обмочившегося от страха и безнадежности растяпы… Позвольте усомниться. Зная газетчиков, нетрудно предвидеть, что они еще долго будут оттачивать на вас свое остроумие. В кабаре о вас будут петь комические куплеты, газеты приклеят вам кличку Гравашоль-Колбаса, а то и похуже… Только представьте, как после этого фиаско вас будет воспринимать публика в зале суда! Ваши пафосные позы и патетические речи вызовут лишь всеобщий хохот… Прокурор тоже не упустит случая показать себя в самом выгодном свете, блеснуть перед публикой остроумием… Ладно, у нас нет времени. Предлагаю сделку. Если вы подробно расскажете о случившемся, мы с господином майором гарантируем честным словом, что обстоятельства вашего ареста публике будут предъявлены совершенно другие, крайне для вас лестные и выгодные. Мы подробно расскажем, каких трудов стоило вас захватить. Вы дрались, как лев, мы подумали даже, что вам удастся бежать… В квартире случилась жаркая, ожесточенная схватка… Вы геройствовали по высшему разряду… Мы даже перевернем мебель и постреляем в комнате из пистолетов, чтобы показать репортерам следы пуль, последствия яростной борьбы. Репутацию вы сохраните, и никто никогда ничего не узнает… Думайте, Гравашоль! Я считаю до десяти. Раз, два, три…

– Черт с вами! – вскрикнул Гравашоль.

– Это следует расценивать как согласие? – хладнокровно осведомился Ксавье.

– Ладно, ладно! Чтоб вас черти взяли…

– Ну вот и договорились, – усмехнулся Бестужев, все это время сидевший на корточках. – Что произошло, Гравашоль?

Облизнув пересохшие губы, Гравашоль нехотя сказал, кривясь, морщась, отводя взгляд:

– Они нас перехитрили, мерзавцы. Точнее говоря, Тибо оказался предателем, я с ним поквитаюсь, даже если на это уйдет вся жизнь…

– Кто такой Тибо? Ваш сообщник, это понятно, но… Он был здесь за хозяина?

– Ну да, – сказал Гравашоль зло. – Они его купили… Подозреваю, еще в Вене… Он всегда был жадной скотиной и луидоры любил больше, чем идеи… Едва мы с Огюстом вошли, получили по башке и очнулись уже связанными…

– Вы их видели? Гравашоль! Либо полная откровенность, либо…

– Ну конечно, видел, – огрызнулся Гравашоль. – Четверо здоровенных обломов, несомненные американцы, хотя явно прожили немалое время в Париже и знают французский… Американцы, точно. Ими предводительствовала эта стервочка, которую я даже на блудень насаживать не стал бы, а попросту утопил в Сене, выбрав местечко погрязнее…

– Наша общая знакомая мисс Луиза?

– Она самая…

– Как тесен мир… – сказал Бестужев. – Они унесли аппарат… А где был Штепанек?

– Где-где… Здесь. Он приехал с нами. Бог ты мой, какая скотина! Жадная, корыстолюбивая скотина, ради денег готовая на все…

В голове у Бестужева блеснуло ослепительное озарение – непонятные доселе факты наконец-то сложились в целое

– Так вот оно что! – прямо-таки охнул он. – Похищение, конечно, имело место… но потом вы с ним договорились? Не так ли, Гравашоль? Вы нашли общий язык, верно? Именно что договорились. Потому-то все поголовно отмечали, что Штепанек ничуть не похож на жалкого, угнетенного пленника, что он держался как свой… Он взял у вас бриллианты, верно? Бриллианты на сто тысяч франков золотом…

– Точно, – сказал Гравашоль угрюмо. – Сначала у меня, в общем, в мыслях не было… Я просто хотел прихватить в Вену не бумажки, а камушки – поначалу казалось, что его можно купить под видом благонадежных коммерсантов, а потом уж объяснить истинное положение дел… Но его стало мотать по самым неожиданным местам, а там нагрянули конкуренты, возможности все не подворачивалось… Мы его похитили, да. Но этот мерзавец чрезвычайно быстро освоился и, едва речь зашла о бриллиантах, предложил свои правила игры. Он был кругом прав, скотина этакая: было бы крайне опасно принуждать его к сотрудничеству пытками и угрозами. Чересчур велики шансы, что в решающий момент он выкинул бы коленце… Я не считаю себя самым умным человеком на свете. И прекрасно понимал, что сам с аппаратом не справлюсь… а он, принуждаемый силой, мог бы дать неправильные объяснения… Точно, мы договорились. Можно сказать, мы его наняли, чтобы проделать определенную работу, как нанимают поденщика… – Гравашоль не без горечи рассмеялся, трескуче, невесело. – Выгодная работенка, а? За несколько дней безопасной работы с аппаратом получить камушки на сто кусил золотом… Я даже не мог его потом пристукнуть, не расплатившись: он мог бы принести немалую пользу и в дальнейшем со своим аппаратом, что прекрасно понимал, о чем мне и сказал с ухмылочкой… «Вы же не настолько глупы, месье Гравашоль, чтобы резать курицу, несущую золотые яйца?» – передразнил Гравашоль, зло гримасничая. – Короче, он был нанят.

– А дальше?

– Дальше, извините, не знаю, – с горьким юмором сказал Гравашоль. – Лежал связанный, как колбаса, если пользоваться вашим остроумным сравнением. А они толковали в другой комнате. Поскольку он ушел с ними без шума и борьбы, я, скудоумный, делаю вывод, что они договорились, чтоб им всем гореть в аду… Ну конечно, этот прохвост моментально усмотрел всю выгоду новой сделки: с американцами ему совершенно нечего опасаться, он законнейшим образом отправится с ними за океан и будет вести честную жизнь респектабельного буржуа…

– Камешки он вам, разумеется, не вернул? – спросил Бестужев.

– Да вот представьте, как-то запамятовал, – покривился Гравашоль. – Так и ушел с ними в кармане, прощелыга… Господи боже мой, а я-то в простодушии своем полагал, что ученые и прочие интеллектуалы – сплошные бессребреники, занятые в первую очередь высокими идеями… Эта скотина себя вела, словно прожженный биржевой делец…

«Не один ты роковым образом ошибся в оценке ученых мужей, подумал Бестужев. Да, теперь уже окончательно ясно, что с некоторого момента в Штепанеке произошел некий надлом, и он стал совершенно другим. Такое случается, и нередко. Видимо, непризнание и бесприютные странствия его изрядно ожесточили, и он целиком и полностью отдался жажде денег, совершенно не задумываясь о моральной стороне дела. Хладнокровно прикарманил полученный от нас первоначальный платеж, согласился сотрудничать с Гравашолем за горсть камушков… сотрудничать в подготовке покушения на его величество короля Италии… видимо, он полностью уже неразборчив в средствах, его интересует лишь звонкая монета…»

– Ну что же, – сказал Бестужев. – Остались кое-какие мелкие детали, которые тоже лучше обговорить прямо сейчас, не откладывая на будущее…

…Аркадий Михайлович Гартунг, как обычно, выглядел олицетворением вальяжности, невозмутимости и самого искреннего доброжелательства – но временами поглядывал с такой ласковой укоризной, что Бестужев поневоле чувствовал себя нашкодившим кадетом.

– В первую очередь, конечно, вас следует поздравить, – сказал Гартунг. – Схватить неуловимого Гравашоля, за которым столько лет гонялась вся французская полиция… Они все в шоке…

Бестужев пожал плечами:

– По совести говоря, схватили его не мы, он сам, можно так выразиться, достался

– Но ведь именно вы с инспектором его убежище обнаружили? Он мог и освободиться, не явись вы… Все же, Алексей Воинович, предприятие было рискованнейшее. У вас и в самом деле не нашлось времени уведомить меня… или начальство инспектора де Шамфора?

– Времени не было, – твердо сказал Бестужев. – Нам все равно не успели бы прийти на подмогу. Пришлось рисковать.

– Я рискну предположить, что дело в нашем честолюбивом инспекторе. Вы не знаете парижской обстановки, вам простительно. А уж он-то обязан был знать, сколько телефонов в Париже и сколько быстроходных авто имеется в распоряжении бригады… Но оставим эту тему. Есть дела поважнее. Гравашоль за решеткой – это прекрасно, это обрадует политическую полицию всей Европы… вот только в нашем главном деле, получается, мы не подвинулись ни на шаг?

Бестужев опустил голову:

– Кто же мог ожидать от американцев такой прыти и хватки? Отдаленная провинциальная страна, чье влияние в мировых делах ничтожно…

– Мне приходилось общаться с тамошними уроженцами, – сказал Гартунг. – Эти господа проявляют прямо-таки невероятную прыть и хватку, когда речь идет о деньгах, а уж если о больших… Да, опростоволосились…

– От нас уже ничего не зависело, – поднял голову Бестужев. – Даже если бы мы сразу сообщили наши сведения, любые агенты опоздали бы точно так же, как опоздали мы…

– Совершенно верно. Вас никто и не винит, Алексей Воинович, я имею в виду, так сказать, общую ситуацию… То, что наш инженер казался сребролюбивым и проявил нешуточное умение устраивать свои финансы, не меняет дела. Главное, он в бегах, вернее говоря, нашел новых хозяев, энергичных и в средствах не стесненных. Они все, разумеется, постараются как можно скорее отплыть в Америку… И вы уже ничего не в состоянии предпринять толкового… Ну ничего, я беру дело в свои руки. Хотя положение наше щекотливое. Официально объявлять розыск господина инженера никак нельзя – в этом случае придется открыто признать, что он, собственно, был платным соучастником анархистов, а это его передает в руки французской Фемиды, откуда выручать его будет гораздо труднее. Он, конечно, малый оборотистый и наверняка придумал уже какую-нибудь сказку… Что он может заявить, как по-вашему?

– Ну, это просто… – сказал Бестужев. – Он может упрямо твердить, что ни в какие предосудительные сношения с анархистами не вступал, был ими похищен, запуган, морально пытан… Все мы, кто был в Вене, вынуждены будем подтвердить, что похищение действительно имело место… Письменных договоров с Гравашолем он, понятно, заключать не мог, виданное ли дело – такой договор? Да и бриллианты – если их только при нем найдут – можно объяснить каким-нибудь экстравагантным способом: например, он, не моргнув глазом, заявит, что, убегая от анархистов, случайно прихватил пакет, не зная, что в нем находится… О чем бы ни зашла речь, с обеих сторон будут только слова, прямых, твердых улик нет. Но все равно, нельзя объявлять его розыск официальным путем, тут вы правы…

– Не переживайте так, – сказал Гартунг участливо. – Пришло мое время выходить на сцену. Я здесь давно, связи и знакомства, смею думать, завязал неплохие… Обстряпаем в лучшем виде, простите за вульгарность. Завтра с утра я встречусь… нет, даже не с Ламорисьером, найдется пара-другая добрых знакомых, занимающих гораздо более высокие посты. Ну, а потом и со стариной Ламорисьером обговорим кое-что… Никуда не денутся наши беглецы. Надо будет, конечно, поработать с Гравашолем, чтобы он четко уяснил, о чем следует помалкивать, – но это опять-таки моя забота. Хватит об этом. Все, клянусь, будет завершено успешно… Теперь – о вас. Хорошо, что вы вовремя рассказали о визите к вам Барцева. Они начали за вами форменную охоту… вы, часом, не замечали слежки?

– Заметил, конечно, – сказал Бестужев. – Но быстро от нее избавился.

– Они здесь, голубчик, кишат… А что они собой представляют, вы наверняка имеете полное представление. Возле вашей квартиры уже замечены подозрительные личности. Смелости им не занимать, а крови они не боятся. Выстрел или удар ножом на тихой вечерней улочке, и… Так что возвращаться на прежнюю квартиру вам никак нельзя. Вы там ничего не оставили ценного, того, что стоит забрать?

– Нет, – сказал Бестужев. – Только дурацкий гардероб разгульного волжского купчика, но он для меня ни малейшей ценности не представляет… потому что, я так понимаю, комбинация, о которой вы упоминали мельком, так и не посвятив меня в суть дела, претворяться в жизнь не будет?

– Да где уж в нынешней ситуации. А жаль, изящная была задумка, с серьезными шансами на успех…

– Аркадий Михайлович, – сказал Бестужев. – Может ли Барцев своими разоблачениями нам повредить?

Он, разумеется, рассказал Гартунгу о визите «охотника за провокаторами». Обойдясь без всяких собственных комментариев, практически дословно передал разговор. В том числе и упоминание Барцева о «так называемом господине Гартунге»…

Гартунг поморщился:

– Пустяки. Сенсационными разоблачениями этот субъект грозит с незапамятных пор. Но у него ничего нет. Не спорю, он ловок, назойлив, в случае с Лопухиным добился нешуточного успеха – но против меня у него руки коротки… Вы с ним впервые столкнулись воочию, а я вынужден терпеть эту восьмую казнь египетскую не первый год… И ничего с ним нельзя сделать – политический, изволите ли видеть… Теперь все же о вас. Итак, на квартиру вам больше нельзя. Я все устроил, Серж вас отвезет в совершенно надежное место, где вы и обоснуетесь.

– Но я бы хотел…

– И далее участвовать в розысках? – улыбнулся Гартунг. – Ну разумеется, с чего вы взяли, что я намерен вам препятствовать? Завтра, едва только я закончу переговоры со знакомцами, мы все начнем действовать, и вам, конечно, найдется место… Или вас что-то не устраивает?

– Ну что вы!

– Вот и прекрасно. Пойдемте, Серж уже ожидает. Время позднее, вам пора отдохнуть после всех хлопот…

На козлах обнаружился знакомый – месье Шарль Мушкетон, он же мелкая уголовная сошка Пантюшка Кузявин. В этом факте не было ничего интересного или необычного. Заинтересовало Бестужева другое – поведение Сержа, не лишенное некоторых странностей. Он держался совершенно не так, как во времена их прежних совместных путешествий: заметно нервничал, то и дело бросая на Бестужева странные взгляды, ерзал, как на иголках, разговор поддерживал невпопад, вообще, производил впечатление то ли крепко чем-то напуганного, то ли совершенно выбитого из колеи. Левый карман пиджака у него оказался набитым изрядным количеством бумаги, а в правом имелся пистолет, чего за ним прежде не водилось. Именно пистолет, а не револьвер, Бестужев это определил быстро. Бумаг в кармане таилось изрядно, они пиджак прямо-таки оттопыривали. Вороватый приказчик тоже вел себя диковинно: на умышленно завязанный Бестужевым самый доброжелательный разговор отвечал односложно, пару раз оглянулся без нужды, да и лошадью управлял как-то особенно неуклюже, что ему было несвойственно.

– У вас ничего не случилось, Серж? – спросил Бестужев совершенно беззаботным тоном, небрежно развалясь на сиденье. – Вы как в воду опущенный, честное слово… Неприятности, быть может?

– Ну что вы… – Серж нервно облизнул губы. – Ничего такого… Просто настроение что-то не очень…

– Это бывает, – сказал Бестужев легкомысленно. – А у меня, как вы, должно быть, слышали, небольшое торжество…

– Ну как же… Мои поздравления… Французы этого прохвоста ловили тщетно который год…

– Поздравления-то поздравлениями, но сухая ложка рот дерет, – сказал Бестужев все так же игриво. – Сдается мне, что торжество это следует должным образом отметить, не откладывая в долгий ящик. Пойдемте, Серж, в какое-нибудь веселое местечко наподобие «Мулен Руж»? Эта шельмочка Антуанетта, должен вам сказать, весьма… Не беспокойтесь, если у вас нет ассигновок, я все расходы беру на себя. Едемте?

– Нет, не хочется…

– Что так? – изумился Бестужев и громко просвистел первые строчки игривой французской песенки «Моя ножка резвая». – Неужели дела неотложные?

– Да нет…

– Вот и едемте.

– Не могу… Не хочется.

– Вы меня разочаровали, – грустно сказал Бестужев. – Ну что же, придется развлекаться одному. Не буду же я в такой вечер сидеть сычом в вашем уединенном месте… Месье Шарль, поворачивайте к Монмартру!

Шарль обернулся к Сержу и, полное впечатление, обменялся с ним чуть ли не паническим взглядом.

– Э-э… Никак невозможно… – промямлил он наконец.

– То есть как? – Бестужев подпустил в голос чуточку металла. – Уж не командовать ли ты мною собрался, братец? Забываешься, дубина!

Он произнес это в убедительной российской манере – и бедолага Шарль-Пантелей, услышав знакомые интонации, прямо-таки голову в плечи втянул. Но продолжал ехать выбранным маршрутом, ничуть не приближавшим их к Монмартру.

– Ты что, не понял, болван? – Бестужев говорил таким тоном, словно начинал сердиться, в манере «барин капризничать изволят». – Я кому сказал – на Монмартр? Я и в одиночку не пропаду. Живо!

– Никак невозможно-с…

– Что-о? Да я тебя, орясину такую…

– Алексей Воинович! – торопливо вмешался Серж. – Оставьте его, право… Имеем строгие инструкции от господина Гартунга – доставить вас на место в кратчайшее время… Вы же военный, офицер, должны понимать… Ради вашей же безопасности…

– Вздор, – сказал Бестужев. – Ладно, я сойду здесь…

Пользуясь тем, что экипаж плелся по-черепашьи из-за очередного затора, он привстал и занес ногу. Цепко ухватив его за рукав, Серж прямо-таки взмолился:

– Господин ротмистр, не надо! Мы… Я… Аркадий Михайлович вам не сказал сразу, но там у вас будет важная встреча… Нельзя заставлять этого господина ждать… Я вас умоляю! Это для пользы дела!

Это прозвучало так фальшиво, словно было выдумано вот сейчас, сию минуту. Вряд ли Гартунг промолчал бы о некой важной встрече, которая должна состояться в месте назначения. Объяснение подворачивалось одно-единственное, незатейливое: эти двое просто-таки обязаны доставить его куда им велено, причем незамедлительно… Получили строгие инструкции, не ожидали, что Бестужев поломает эти планы – вот и пришлось сходу импровизировать.

Бестужеву это начинало не нравиться. Легко списать все странности на отеческую заботу гостеприимного Аркадия Михайловича о безопасности важного гостя – однако не стоит забывать, что могут у происходящего сыскаться и другие толкования. Если рассуждать предельно цинично, от ротмистра Бестужева ничего более не зависит, и в дальнейших играх он совершенно бесполезен – пользы от него никакой, свое дело он сделал… что там по схожему поводу говорилось в бессмертной трагедии господина Шекспира?

Да, вот именно… Если посмотреть на ситуацию глазами некоего циника… Что мы получим? Ежели, паче чаяния, с господином Бестужевым что-нибудь стрясется, все его венские заслуги в отыскании Штепанека словно бы пропадают начисто, поскольку в Российской империи, как и в прочих странах, мертвых награждать и повышать в чинах не принято. И если с помощью своих действительно немаленьких возможностей Штепанека в конце концов предъявит Гартунг, то именно ему чуть ли не все лавры и достанутся… Но ведь не может же оказаться… Это чересчур даже для…

Обуреваемый всеми этими хаотично пляшущими мыслями, Бестужев, тем не менее, наружно сохранял полнейшую беззаботность. Оставив попытки выскочить из экипажа или хотя бы заставить изменить маршрут, он развалился на сиденье в развязной позе натурального волжского купчика и принялся насвистывать фривольную французскую песенку «Моя ножка резвая». Серж, судя по лицу, испытавший нешуточное облегчение, сказал задушевно:

– Не беспокойтесь, господин ротмистр, когда отработаем, куда-нибудь непременно закатимся… по полной программе, maparole![4] Да, еще вот что… вы при оружии?

– Ну разумеется, – сказал Бестужев. – Браунинг всегда при мне. А что, придется…

– Нет, не то… Вы уж, пожалуйста, отдайте мне пистолет. Аркадий Михайлович настрого велел, чтобы я во время вашей беседы с… означенным господином находился в соседней комнате с оружием наготове – ради вашей полной безопасности. А я, конфузно признать, от волнения забыл пистолет дома, ехать за ним поздно… – он прямо-таки умоляюще продолжал: – У меня строжайший приказ от господина Гартунга – в соседней комнате и непременно с оружием, войдите в мое положение…

Похоже было, он опять ожидал столкнуться с перекорами – но Бестужев спокойно, деловито спросил:

– А вы, милейший, умеете обращаться с оружием?

– Помилуйте! – даже чуточку оскорбился Серж. – Еще в России участвовал в стрелковом клубе, призы имел… И здесь посещаю тиры регулярно. В нашей работе без этого нельзя, вы ж понимаете…

Бестужев вынул браунинг и отдал Сержу, отметив, что тот и в самом деле взял оружие со сноровкой человека привычного, бросил беглый взгляд, чтобы убедиться в положении предохранителя, опустил в карман…

Эта ситуация Бестужеву не понравилась еще более – белыми нитками шито, право. Не мог такого приказать опытный сыщик наподобие Гартунга: отобрать у кадрового офицера, опытного жандарма оружие и вручить его «бережения ради» человеку совершенно штатскому… Воля ваша, что-то и здесь не складывается…

Впрочем, он не сожалел, что отдал браунинг. Потому что безоружным вовсе во остался. В кармане брюк у него лежал заряженный во все гнезда английский револьвер «Бульдог», весьма справное оружие – небольшой, но калибром не уступающий армейской винтовке. Револьвер он раздобыл через Ксавье в первый же день общения с французскими собратьями по ремеслу – когда имеешь дело с анархистами, сплошь и рядом являющими собой подобие оружейной лавочки, предосторожность не лишняя, одним пистолетом не обойдешься… В Риге полтора года назад при штурме конспиративной квартиры полиции пришлось в конце концов пустить в дело пулеметы – очень уж плотный огонь из маузеров их встретил…

– Да объясните вы, в конце концов, что за персона ко мне придет на встречу? – спросил он требовательно.

– Я вам все на месте объясню, – твердо ответил Серж. – Извините, вы же офицер, должны понимать, что такое приказ… У меня приказы самые точные и недвусмысленные, обязан им следовать… Времени более чем достаточно, я вам сначала дам прочитать интереснейшие материалы, а потом, когда изучите, все и объясню, как велено Аркадием Михайловичем…

– Ладно, ладно… – проворчал Бестужев, притворяясь раздосадованным. – Уж потом я с Аркадием Михайловичем поговорю подробно и обстоятельно касаемо его привычек…

– Воля ваша! – воскликнул Серж. – Как вам будет угодно! А сейчас я строгим инструкциям должен следовать, вы уж не держите на меня сердца… Приедем скоро, пустяки остались…

Бестужев плохо знал Париж – но кое-какое представление о нем все же имел. Вокруг давно уже тянулась несомненная окраина города – отдельно расположенные виллы, парки, небольшие домики с обширными огородами… где-то за внешними бульварами… но линию городских укреплений они еще не миновали… Вожирар? Отейль? Пасси? А какая, собственно, разница?

– Ну вот, уже и приехали… – облегченно вздохнул Серж.

В сгущавшихся сумерках экипаж проехал по неширокой аллее и остановился у кованых решетчатых ворот. Подобная же ограда окружала небольшую двухэтажную виллу, более похожую на дом с мезонином – прямо-таки миниатюрную, едва ли не игрушечную, чем-то походившую на вычурное пирожное с противня кондитера. Идеальное местечко для устройства любовного гнездышка… или для потаенных встреч, свойственных людям их ремесла. Тишина, уединение, совершеннейшее отсутствие всех и всяческих соседей, а также дорог с оживленным движением… Тут хоть из пушки пали…

Серж остался в экипаже – а глядя на него, и Бестужев. Тем временем Шарль, он же Пантюшка, проворно распахнул ворота, вновь запрыгнул на облучок и довез их до самого крыльца. Ни одно окно в крохотном красивом домике не горело.

– Пожалуйте, – сказал Серж, и Бестужеву вновь послышалось в его голосе нескрываемое волнение.

Он вылез. Показалось ему, или на втором этаже от окна проворно отпрянула тень, более темная, чем окружающий ее сумрак? В самом ли деле это было бледное пятно лица? Кто ж знает, могло и показаться…

– Позвольте, я первым, – заторопился Серж, обгоняя его на крыльце. – В доме никого, нужно еще свет зажечь…

Распахнув входную дверь, он чиркнул восковой спичкой, высоко ее подняв. Миниатюрная прихожая, вполне соответствующая по пропорциям кукольному домику, неразличимые картины на стенах, слева лестница на второй этаж, справа две двери… Туда Серж и двинулся впереди Бестужева, освещая ему дорогу, приговаривая:

– С освещением заминка, никак не соберемся наладить… И газовая магистраль далеко проходит, и электрические провода тянуть – в копеечку встанет… Не столь уж часто и используем, вот и обходимся по старинке, канделябрами… Сюда пожалуйте.

Бестужев осторожно шел следом. Походило на то, что Серж в который уж раз брешет как сивый мерин – на стене слева и справа Бестужев мимоходом углядел предметы, как две капли воды походившие на газовые рожки для освещения, и, судя по отсутствию видимых следов какого бы то ни было вторжения мастеров, рожки установлены давненько… как этот факт связать с тем, что газовая магистраль «далеко»?

– Вот здесь мы его и подождем, – сказал Серж.

Он подошел к столу, чиркнул второй спичкой и ловко зажег керосиновую лампу с вычурным розовым абажуром, более уместную в будуаре кокетки, нежели в достаточно строго обставленном кабинете, где они, насколько можно ориентироваться, сейчас находились. Лампа осветила стол, на коем лежала довольно толстая папка уныло-канцелярского вида, а еще стояла бронзовая пепельница в виде кленового листа.

– Располагайтесь, господин ротмистр, – сказал Серж. – У вас примерно три четверти часа, чтобы изучить бумаги, а их там немало, так что приступайте уж. А потом поговорим…

Лампа освещала только стол, а все остальное было погружено во мрак – но Бестужев успел заметить, что, кроме той двери, через которую они сюда вошли, имеется еще одна. Когда он сядет, дверь эта окажется точнехонько у него за спиной. А ему, соответственно, выпадет сидеть в круге света посреди тьмы, как… Как мишень, если смотреть на вещи вовсе уж пессимистически, то есть с максимальным приближением к реальности, к невидимому посторонним миру интриг, слежки и прочих неприглядных хитросплетений.

– Вы уж не теряйте времени, – настойчиво сказал Серж. – Вам нужно успеть, уложиться…

– Да, конечно, – сказал Бестужев.

Нарочито шумно отодвинул стул, но садиться не спешил – что-то расхотелось ему поворачиваться спиной к Сержу с его двумя пистолетами в карманах пиджака и вдобавок непонятными бумагами, оттопыривавшими внутренний карман…

– Не возражаете, если я вас на какое-то время оставлю одного? – спросил Серж. – Тут есть кухонька, спиртовка и все такое… Вы ведь не откажетесь от пунша?

– Никоим образом, – сказал Бестужев.

– Вот и прекрасно, – сказал Серж. – Вы читайте, читайте, я тем временем похозяйничаю…

Его голос прямо-таки звенел от нешуточного напряжения, оказавшегося, надо полагать, для этого хлыща чрезмерным. Бестужев окончательно уверился, что дело нечисто, но никаких догадок строить не спешил, потому что это сейчас бессмысленно…

– Да, конечно, – сказал он совершенно спокойным, даже беззаботным тоном. – Сделайте одолжение…

Серж вышел, чересчур шумно хлопнув дверью.

Оставшись в одиночестве, Бестужев так же нарочито шумно отодвинул стул еще подальше от стола, уселся. Со своего места он не дотянулся бы до папки, но и не собирался этого делать. Если худшие его предположения верны, папка играла ту же роль, что кусочек сыра в крысоловке, а значит, ею следовало пренебречь…

Опустив руку в карман брюк, он достал револьвер, небольшой тяжелый, положил руку с оружием на колени и крепко зажмурился, отвернув к тому же лицо от стола с лампой – чтобы глаза, когда их придется открыть, уже попривыкли к окружающему мраку…

И обратился в слух. Не исключено, что от этого зависела жизнь. Тишина стояла совершеннейшая, вязкая

За спиной у него, на расстоянии всего-то шагов шести, раздался тихий звук, более всего похожий на негромкий шум, производимый опускавшейся дверной ручкой, на которую осторожненько нажали с той стороны… Дверные петли, судя по весу, были обильно смазаны, но все равно, тихо-тихо приоткрывавшаяся дверь никак не могла распахнуться совсем уж бесшумно…

Особого возбуждения не было – только рассудочный охотничий азарт, уж столько раз испытанный в жизни.

Палец лежал на спусковом крючке.

Дверь открылась.

Усилием воли заставив себя выждать пару томительных секунд, растянувшихся на целую вечность, Бестужев, все еще не открывая глаз, ухитрившись не опрокинуть стул, прянул вправо, развернулся в сторону распахнувшейся двери, где явственно виднелась человеческая фигура. Коридор так и оставался темен, но, когда Бестужев открыл глаза, смог разглядеть специфическую позу оной фигуры – правой руки не видно, как будто ее и нет, но это означает, что она вытянута в направлении стола…

Вспышка пламени, громыханье выстрела – но направлен он был в ту сторону, где Бестужева уже не было, врага удалось упредить на пару-тройку мгновений… Со звоном разлетелось оконное стекло – и Бестужев, не меняя позиции, ответил сразу тремя выстрелами – для надежности. Плавным пируэтом балетного танцора переместился левее. И в четвертый раз жать на спусковой крючок не стал: фигура, подломившись в коленках, шумно осела на пол, и тут же о паркет тяжело брякнулось нечто металлическое и немаленькое, судя по стуку.

Стояла прежняя тишина, только в комнате теперь удушливо воняло тухлой пороховой гарью, да с того места, где рухнул пораженный противник доносились довольно мерзкие отзвуки вроде похлипывания и царапанья, становившиеся, впрочем, все тише…

Бестужев прижался к стене рядом с дверью, в которую удалился Серж, держа на прицеле распахнутую. Шло время – мучительно медленно текло, как заросший ручей – а вторжения новых неприятелей так и не последовало. Зато дверь рядом с ним распахнулась, и Серж напряженно вопросил с порога:

– Готов он, Степа?

Вслед затем осторожненько, такое впечатление, на цыпочках, двинулся в комнату. Не усмотрев у него в руках оружия, Бестужев встретил «коллегу», как подобает – молодецким ударом в скулу, от всей души, со всем расположением, так что Серж отлетел к стене, шумно к ней приложился и едва не сполз на пол. Не дав ему упасть, Бестужев оказался рядом, сгреб за ворот, упер меж глаз короткое револьверное дуло, еще пронзительно вонявшее гарью, спросил яростным шепотом:

– Кто еще в доме? Застрелю, сволочь!

– Н-никого… – прошептал полузадушенный Серж, даже не пытаясь выдираться. – Никого больше, Христом Богом… Ваше… господин ротмистр… мы ж не сами… велено было…

– Тихо! – вовсе уж страшным шепотом приказал Бестужев.

Мерзавец затих, и они еще долго пребывали в этой позе. Как ни прислушивался Бестужев, дом был наполнен этой вязкой тишиной, словно яма – гнилой дождевой водой. У него уже стали помаленьку появляться первые соображения: если он угадал, стрелок и должен быть один-одинешенек…

Однако из благоразумия выждал еще несколько минут. Потом, нажимая дулом, осведомился:

– У Пантюшки есть пушка?

– Ни б-боже мой… трус и неспособен…

– А ты, значит, способен… – мрачно констатировал Бестужев. – Зови дружка, живо! Да смотри у меня!

Он подтащил своего пленника к окну (одна створка выхлестнута тяжелой пулей, в комнату струится прохлада позднего вечера), и тот крикнул, прерывающимся голосом:

– Пантюша, сюда!

Пантелей почти моментально возник на пороге, пытаясь присмотреться к происшедшему, испуганно бормоча:

– Что ж вы так неаккуратно… над самой макушкой пуля зыкнула… в дерево шлепнула – страсть… предупредили бы, что ли, я б отошел…

Вмиг освободив карманы Сержа от тяжести двух браунингов, Бестужев одним прыжком оказался у двери и ударом колена под душу на приличное время сделал Шарля-Пантелея совершенно безопасным, после чего, не убирая револьвера, другой рукой взял со стола коробок спичек и направился к осветительным рожкам. Едва он повернул фигурное колесико, раздалось знакомое шипение вытекающего газа – с освещением обстояло совсем не так, как ему соврали… Когда загорелись оба рожка, в комнате стало совсем светло.

Пантелей охал и подвывал, согнувшись в дверях в три погибели, зажимая руками брюхо. Серж стоял на прежнем месте, боясь шевельнуться. Словом, полное благолепие, сопротивление противника сломлено, теперь можно и осмотреться…

Бестужев подошел к лежащему – тот уже упокоился совершенно, скрюченные пальцы правой руки еще подрагивали чуть заметно, но лицо застыло, как маска, уставившиеся в потолок глаза стекленели. Около тридцати, ничем не примечательного облика, одет хотя и без изящества, но прилично, физиономия, на первый взгляд, абсолютно незнакомая. Рядом с откинутой правой рукой валяется черный маузер. При виде сего оружия Бестужев легонько присвистнул, поднял брови: с маузером под полой по Парижу? Это за версту попахивает эсерами либо анархистами подобной тяжелой артиллерии, не изменяющим своим привычкам и в Европе… Серьезные люди, что и говорить…

Как военный и жандарм, много чего навидавшийся, он смотрел на новопреставленного раба Божьего без малейших эмоций, с холодным исследовательским интересом. Зато Сержа чуть ли не на изнанку вывернуло, когда зажегся полный свет – ну конечно, не видывал такого, мизерабль… А туда же…

– Бог троицу любит… – сказал Бестужев, поворачиваясь к Сержу. – Посему, а также симметрии ради, следует и вас рядом положить, стервецы… Я другую щеку сроду не подставлял… Разводить мелодрамы с позволением помолиться напоследок не будем, господа? Все равно христиане из вас поганые…

Серж рухнул на колени. До сих пор подобное Бестужев видывал только в дурных мелодрамах или в синематографе, но сцена оказалась в точности та же самая: Серж форменным образом полз к нему на коленках, подвывая от ужаса, и все его сбивчивые слова, что слетали с уст, сводились к просьбам о пощаде, поскольку они люди подневольные и всецело зависимые, принуждены были жестоким и зверообразным господином Гартунгом…

«Хороший материал, – подумал Бестужев. – Легкий… Как говорится, и кроить легко, и в клочья разодрать – без усилий…»

Пребывая все в том же полусогнутом виде, Пантелей добрался до угла и сжался там в комочек на полу, обмерев, словно жучок-притворяшка, которыми Бестужев забавлялся в детстве. Ну, персонально он в силу своей малозначимости Бестужева не интересовал вообще, так что пусть себе и дальше пообмирает…

– Излагай, сволочь… – сказал Бестужев, легонечко вразумив Сержа револьвером по ушибленной скуле. – Все выложишь – жить будешь, слово офицера… Ну?

Полязгивая зубами, временами даже натурально всхлипывая, передергивая плечами, содрогаясь пугливо в коленопреклоненной позе, Серж начал исповедоваться. Время от времени он уклонялся от темы, перемежая толковые показания всхлипываниями и мольбами, а также напоминаниями о жалком своем подчиненном положении, но Бестужев моментально обрывал его окриком, грозным жестом, а то и легоньким пинком.

Картина обрисовалась следующая. Серж с Пантелеем, будучи призваны пред светлы очи Аркадия Михайловича, получили от него неожиданное, прямо-таки ошеломительное поручение, каковое все же взялись исполнить, поскольку Гартунг при невыполнении или исполнении с ошибками и промахами обещал обоим до конца дней французскую тюрьму – а угроза эта, оба знали, была вполне осуществимая…

Сержу следовало незамедлительно явиться к своим знакомцам из боевой организации эсеров и сообщить неприятную новость: что разгульный волжский купчик Ванька Руссиянов на самом деле – прожженный агент охранного отделения; что означенный цепной пес самодержавия сюда для того и прибыл, чтобы в компании с Гартунгом посредством какой-то коварнейшей затеи расправиться чуть ли не со всей парижской революционной эмиграцией; что у него карманы набиты некими серьезнейшими письменными уликами против означенной эмиграции; что он, прилипнув, как банный лист, пытается завлечь Сержа в секретные сотрудники, угрожая в противном случае изничтожить без жалости; что он в такой-то день и час назначил Сержу тайное рандеву на конспиративной квартире Гартунга, обещая продемонстрировать те самые письменные улики, а также взять подписку о сотрудничестве и окончательно завлечь в свои поганые сети…

Любой, кто более-менее был знаком с боевой организацией эсеров, мог и без пространных объяснений предугадать их реакцию на подобные новости: они, конечно же, немедленно отрядили в сей особнячок своего мастера, дабы тот почествовал шпика свинцом, а все бумаги, естественно, старательно из карманов выгреб. Впрочем, по словам Сержа, первоначально высказывались и мысли захватить цепного пса живым и допросить тщательно, но от нее вскоре отказались: жандарм тоже не мальчик, противник опасный, а здесь все же не богоспасаемое отечество, в Париже такие выходки как-то не с руки…

В развитие комбинации Сержу следовало, едва боевик покончит с Бестужевым, навеки упокоить его самого посредством браунинга. После чего засунуть ему в карман выданные Гартунгом бумаги и совместно с Пантюшкой вызвать стражей порядка. Каковым преподнести убедительную полуправду: что оба они, безупречные агенты русской тайной полиции, чью благонадежность может засвидетельствовать сам господин Гартунг, сопровождали сюда господина ротмистра для выполнения некоей известной только начальству акции. Однако, прибыв на виллу, подверглись нападению революционных боевиков, причем господин ротмистр, сразивший одного из нападавших, и сам пал от злодейской пули – и двое остальных террористов, испуганные шумом, спаслись бегством. Обоих ускользнувших следовало описать со всей конкретностью – как признался Серж, люди это были вполне реальные, alibi не имевшие. Вот, собственно, и все, без утайки, не сомневайтесь, господин ротмистр, Христом Богом… мы люди подневольные.

– Бумаги, – хмуро сказал Бестужев.

Бегло их просмотрел: парочка писем от Барцева некоему собрату по святому делу, другая переписка меж собой субъектов того же пошиба…

Не раздумывая долго, он прошел к столу, наугад выдвинул ящик. Искомое нашлось во втором: несколько листов бумаги и пара заточенных карандашей. Конечно, на столе имеется полная чернильница с тремя ручками, но если этот скот в таком состоянии будет писать чернилами, все кляксами зальет…

– Садись, мерзавец, и пиши, – сказал Бестужев. – Все, что ты мне только что рассказал. Сжато, кратенько, однако ж смотри у меня, не пропусти ничего.

– Господин Гартунг… – вякнул Серж.

– Господин Гартунг далеко, – мрачно сказал Бестужев. – А я – вот он, злой и мстительный… Или ты думаешь, скотина, что у меня рука дрогнет? Зря…

Серж, прямо-таки стеная, плюхнулся на стул, схватил карандаш и принялся писать. Бестужев время от времени заглядывал ему через плечо, а разок ласково похлопал стволом «Бульдога» по уху – после очередной заминки. Пантелей смирнехонько сидел в своем углу, такое впечатление, даже не дыша, радостный, что пока что не требуется. Четвертый, находившийся в комнате, был уже, как легко догадаться, индифферентен ко всему мирскому…

Бестужев испытывал, надо признать, смешанные чувства. Как человек, как офицер, руководимый кодексом чести, он кипел от негодования, да что там, откровенной ярости. И в то же время, как опытный жандарм, какой-то трезвой частичкой сознания не мог не отметить про себя, что комбинация Гартунга, если отрешиться от всего прочего, крайне изящна, как и подобает отличному знатоку шахмат…

Убийство революционными боевиками русского жандармского офицера в Париже – это уже нечто из ряда вон выходящее. После такого и либеральная французская Фемида непременно должна преисполниться деловой суровости. Завершись все успешно с точки зрения Гартунга, Аркадий Михайлович мог бы нанести весьма даже неслабый удар по эмиграции всех толков, мастей и идейных направлений: кого-то крепенько прижать, кого-то, вероятно, с помощью французской полиции заполучить в Россию, возможно, прищемить революционные типографии на бульваре Сен-Жак и проспекте д'Орлеан… Одним словом, устроить, пользуясь местными идиомами, неплохую Варфоломеевскую ночь господам доселе недоступным эмигрантам… Двух зайцев ухлопал бы Аркадий Михайлович, незаурядного ума и превеликой подлости человек: и серьезный удар по эмиграции нанести, и, избавившись от Бестужева, выступить главным победителем в деле Штепанека, что влекло за собою некоторое перераспределение почестей и наград… Умнейший все же человек… И мерзавец первостатейный. Так – нельзя. Совершенно против чести.

Ярость как-то незаметно перетекла в унылую, можно бы даже выразиться, философическую печать. Бестужев не был ни идеалистом, ни романтиком, он прекрасно понимал, что подлость человеческая неискоренима и существовать будет, пока сохранится сам род человеческий. Однако всякий раз, когда случалось сталкиваться с подобным среди своих, Бестужева прямо-таки бросало в тоскливое удивление, в брезгливую тоску… Всему есть рубежи и границы… Должен существовать некий предел для грязи – но начинаешь со страхом подозревать, что другие рассуждают иначе…

Он пробежал взглядом написанное. Кивнул:

– Ну, в общем и целом… Подпишитесь полным именем. Эй там, в углу! – громко позвал он, не оборачиваясь в ту сторону. – Быстренько шкандыбай сюда и тоже подпишись со всей обстоятельностью. И не притворяйся, будто неграмотный – это купеческий-то приказчик? Да и брюхо уже не болит наверняка… Живо, тварь!

Поднявшись на ноги, Пантелей заковылял к столу, тихонечко причитая под нос что-то жалостное. Пока он царапал карандашом, Бестужев обдумывал дальнейшие действия – что не отняло много времени, поскольку выбор был, знаете ли, небогат…

– Ну что же, – сказал он, аккуратно свернув листы и упрятав их в потайной карман, – пошли во двор, декаденты…

– Помилуйте, ваше!!! – прямо-таки хором взвыли прощелыги.

– Не скулите, – брезгливо сказал Бестужев. – Слово офицера, оставлю живыми… Кому говорю, пошли! – и он повел стволом револьвера.

Во дворе он заставил Пантелея настежь распахнуть ворота, уселся на облучок, подобрал вожжи. Застоявшаяся сытая лошадка встрепенулась.

– А мы как же… – промямлил Пантелей.

– Вы? – покривил губы Бестужев. – Хотите добрый совет, скоты? На вашем месте я бы немедленно бежал из Франции… или, по крайней мере, на пару недель забился бы в укромное местечко, где вас не достанет ни Аркадий Михайлович, ни сам Господь Бог. Вам же лучше, и поспособствует сохранению вашей поганой жизни. Вы что, не поняли, что и вам немного отмерено? Насколько я знаю Аркадия Михайловича, после того, как вы дали бы нужные ему показания, с обоими очень быстро что-нибудь неприятное произошло бы: кто спьяну в Сене утоп, кто застрелился от несчастной любви к шлюхе с площади Пигаль… Зачем ему такие свидетели? Коли уж он меня собирался отправить на тот свет, с шушерой вроде вас тем паче церемониться не стал бы… В общем, насчет бегства из Франции я перегнул. Забейтесь в какое-нибудь укрытие на пару недель, потом я вас непременно найду. Не пройдет это даром господину Гартунгу… Уяснили? Будете наведываться на почту возле Пер-Лашез, там, где мы с вами покупали открытые письма, Серж. Я обязательно, когда наступит надлежащее время, оставлю вам депешу… Ясно? Смотрите у меня!

Он подхлестнул лошадь и рысью выехал за ворота. Погнал экипаж по той дороге, какой они сюда приехали – не галопом, конечно, но все же достаточно быстрым аллюром. Карманы отвисли от пистолетов и бумаг. Голова работала холодно, со всей возможной практичностью.

По всем расчетам выходило, что денек-другой ему придется пробыть, по сути, на нелегальном положении. То есть засесть где-нибудь в отдаленной гостинице и носа наружу не показывать – благо, если потребуется, под рукой паспорт на имя Фихте. Даже если два эти мерзавца не кинутся к Гартунгу оправдываться, а исчезнут, как он им советовал, дражайший Аркадий Михайлович – никак нельзя его недооценивать! – быстро поймет, что Бестужев их расколол. И дальнейшие его ходы предугадать невозможно – однако есть сильные подозрения, что он постарается завершить дело. Когда-то в Маньчжурии Бестужев слышал китайскую пословицу: «Если туфли вымокли, нужно идти вброд». Вот именно… Дураку ясно, что в подобной ситуации ротмистр Бестужев начнет искать не просто сатисфакции, а официальных последствий – и уж этого Гартунг постарается не допустить. А учитывая его здешние возможности, по сравнению с коими Бестужев, откровенно говоря, сейчас не более чем букашка… Мало ли какие неожиданности возможны, мало ли какие несчастные случаи могут воспоследовать… благо всегда есть на кого свалить… Ну, скажем… Ага, был узнан революционными боевиками, с которыми сталкивался в России, и те, изверги, поторопились свести счеты… Крайне убедительно можно оформить.

Ну и, кроме того, Гартунг остается единственным в этой стране, кто знает о подлинном лице Фихте-Руссиянова. Господ из бригады по розыску анархистов можно по старой дружбе уговорить считать, что ротмистр им привиделся. Выдумать некую убедительную ложь, которую те проглотят, не сомневаясь. Большого ума и превеликой изворотливости наш Аркадий Михайлович, он же месье Ландезен…

Итак? Вариант имеется единственный: связаться телеграфно с Веной, объяснить Васильеву ситуацию и попросить содействия. Можно, конечно, плюнуть на все и потихонечку выехать из Франции, но это означает бегство с поля боя и никак иначе… Вот кстати, дома непременно нужно будет свечечку поставить во здравие полковника Васильева: без прощальной беседы с ним Бестужев, ручаться можно, ничего не заподозрил бы и сунулся в ловушку, как баран на бойню… Всю оставшуюся жизнь за Васильева молиться нужно, серьезно…

Почти той же дорогой, по которой они добирались сюда, Бестужев выехал в места более оживленные – где его экипаж два раза пытались остановить подгулявшие туземцы. Он так и не сориентировался, где находится, но не спрашивать же у редких прохожих? Извозчик, расспрашивающий добрых парижан, где именно он сейчас находится, в каком районе города… Подобное чудо-юдо непременно запомнится, это след

На безлюдной улочке Бестужев натянул вожжи, соскочил и привязал лошадь к тумбе фонарного столба, что наверняка противоречило здешним полицейским предписаниям, но ни одного стража закона поблизости, слава богу, не имелось. Ничего, не пропадет животина безвинная, не в тайге среди волков…

И быстрыми шагами направился прочь, высматривая синий фонарь, по вечерам служивший отличительным знаком парижских почтовых отделений. Пожалуй, телеграфными депешами, как ни делай их безобидными для постороннего глаза, дела не изложишь, придется написать письмо. Письма здесь перемещаются быстро, Европа, на российский взгляд, невелика, даже тесна, лишний день ничего не решает… Аркадий Михайлович, сокол наш ясный, все же не сам дьявол и в возможностях, свойственных рогатому, ограничен при всем своем уме и коварстве…

И ведь даже на дуэль не вызовешь – нельзя с такими подонками драться благородным образом…


Глава девятая Человек из общества | Комбатант | Глава одиннадцатая Дыхание океана