home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восьмая

Парижские будни

ПАРИЖСКИЙ РАССВЕТ ничуть не походил на сероватые петербургские или ничем не примечательные, хотя и не лишенные красоты венские – необычный он был какой-то, акварельный, игравший загадочными и неожиданными оттенками. Вот только любоваться этим было некогда – события разворачивались…

Ламорисьер, стоявший посреди небольшого кафе, – где, не спрашивая поднятого с постели хозяина, устроил нечто вроде штаба, очень уж местечко было удобное – обвел всех присутствующих своим знаменитым тяжелым взглядом, к коему Бестужев уже успел привыкнуть. Насупясь и нахмурясь, произнес:

– Ситуация следующая, господа мои… Консьержка – баба, сразу видно, хитрющая, пробы негде ставить. Но соображает, что с нами ссориться как-то не с руки, боком выйдет… Клянется и божится, что вчера вечером в квартиру приехал хозяин еще с тремя незнакомцами, за ними внесли два больших ящика. По описанию внешности определить трудно, с кем мы имеем дело – но наверняка с нашими друзьями, изменившими внешность, как они это порой практикуют. С того времени, как мы установили наблюдение, никто из подходящих под описание дома не покидал – ни через парадное, ни через черный ход. Из дома вообще никто не выходил. – Он покосился даже не на Ксавье, а в его сторону: – У господина инспектора найдутся какие-нибудь ценные замечания по ситуации?

– Нет, – кратко и хладнокровно ответил Ксавье.

– Ну и прекрасно, – усмехнулся Ламорисьер. – Мои парни, надежности ради, порасспросили и жителей близлежащих домов – никто не видел на улице людей, выносивших тяжелые ящики. Так что птички, я полагаю, в гнездышке.

Бестужев подумал: меж тем моментом, когда Гравашоль с сообщниками вошли в квартиру и тем, когда за домом было установлено плотнейшее наружное наблюдение, прошло не менее полутора часов, а то и все два… Два часа темного ночного времени – к тому же жители близлежащих домов, в спешном порядке поднятые с постелей буквально четверть часа назад, этой ночью все поголовно почивали без задних ног: район не особенно и фешенебельный, приют мирных рантье, мелких чиновников и тому подобной публики, у коей нет привычки развлекаться по ночам. Ночью квартал затихает…

У него были сильные подозрения, что буквально те же мысли отражаются на хмуром лице Ксавье – но он тоже благоразумно держал их при себе. Не было смысла с этим вылезать, коли уж через несколько минут в квартиру придется ворваться…

Ламорисьер обернулся в ту сторону, где под присмотром рослого агента в штатском помещался низенький, дурно одетый субъект этакого угодливого вида:

– Готов, Черепашка? Смотри у меня, напортишь что-нибудь, шкуру спущу…

Субъект, нервно переминаясь с ноги на ногу и заискивающе улыбаясь, ответил:

– Господин бригадир, чем угодно клянусь…

– Смотри у меня, урод!

В эти тонкости никто Бестужева не посвящал, но он и без разъяснений понимал, в чем дело: из тюрьмы на пару часов вытащили специалиста по мгновенному отпиранию любых замков без родных ключей, дело знакомое…

– Ну что же, господа, – сказал Ламорисьер, демонстративно проверяя свой пистолет, – сейчас двинемся. Многолюдной толпой врываться нет смысла, это может всполошить наших пташек. Сейчас они наверняка десятый сон видят, а если и поставили дежурного, он, ручаться можно, подремывает – в такую пору глаза у всех слипаются… Черный ход под наблюдением. Жандармов и прочие резервы я расположил в отдалении, за пределами обзора из окон, но в случае чего они поспеют быстренько. Однако вы все прекрасно понимаете: явные облавы с лихими перестрелками весьма чреваты. Сплошь и рядом мы получаем не целехонького собеседника, а трупы или тяжко раненных. Так что действовать будем быстро, ловко, бесшумно, малыми силами…

Он принялся раздавать конкретные поручения – краткими фразами, деловито, спокойно. Бестужев уже убедился: каков бы ни был характер у бригадира, дело свое он знает. Беда только, что чрезмерно упрям, но этим многие грешат в их ремесле…

Как иногда случается, в вопиющем несоответствии с текущим моментом вдруг всплыло в памяти событие откровенно комическое – такое бывает… Год назад в одном из губернских жандармских управлений шел розыск группы боевиков, которых требовалось незамедлительно отыскать и взять, пока не покинули пределы губернии. С утра и до обеда управление засыпало депешами все розыскные пункты на вверенной ему территории – чересчур уж часто требуя докладывать о готовности к действиям. Всех эти бессмысленные, прямо скажем, телеграммы к обеду изрядно задергали, но никто, понятно, вышестоящему начальству сего сообщать не стал. И надо ж было случиться, чтобы в одном из пунктов появился поручик Терещенко, вообще-то пребывавший в трехдневном отпуске по случаю рождения дитяти… Будучи после вполне объяснимого неумеренного потребления водки в состоянии некоторого изумления, ознакомившись с телеграфной перепиской и воспользовавшись минутной отлучкой начальника пункта, на очередной надоевший запрос поручик ответил лично. Сидевший за аппаратом вахмистр то ли не осмелился возражать начальству, то ли решил, что имеет дело с шифрованной депешей, тайную суть которой ему знать по незначительности чина не полагается. Короче говоря, в ответ на бог ведает которую по счету телеграмму: «Сообщите готовность наличного состава к немедленным действиям» губерния получила цитату из романа Николая Василича Гоголя: «И всё, что ни было, садилось на коня…» Разозленное губернское начальство, естественно, учинило поручику разнос, но, в общем, обошлось без особых последствий…

– Вперед, господа мои! – тихонько рявкнул Ламорисьер.

Работать французы умеют, снова признал Бестужев. К парадному того дома, где устроил конспиративную квартиру Гравашоль, двигались с двух сторон, цепочками, вплотную к стене, под окнами, так, чтобы не заметили из квартиры. Обутые в штиблеты на резиновой подошве полицейские передвигались практически бесшумно, проворно.

Дверь парадного отворили тихонечко, и туда хлынула вереница людей в штатском, уже державших наготове оружие. В своем закутке сидела консьержка, глядя в окошечко с жадным любопытством опытной сплетницы, а рядом с ней стоял приставленный для вящего надзора агент.

Лестница наверх. Третий этаж, где стоял еще один агент – так, чтобы не быть замеченным в дверные глазки. Прибывшие сноровисто рассредоточились, следуя его примеру, агент выразительными жестами обеих рук доложил, что, по его наблюдениям, в «гнездышке» царят совершеннейшая тишина и спокойствие – жесты эти мало чем отличались от тех, какие использовал бы российский жандарм, все моментально стало понятно…

Бестужев заметил, что лицо де Шамфора очень уж напряженное, как у человека, который ждет подвоха, но никак не может сообразить, откуда он последует. Откровенно говоря, у него самого давненько уж крутились в голове те же мысли – положительно, что-то тут не складывалось…

Зато бригадир Ламорисьер явно не испытывал никакого беспокойства и сомнениями не терзался, его грубая физиономия горела оживлением охотника… Он сделал жест, и Черепашка, стараясь двигаться бесшумно, направился к двери. Ламорисьер грозно показал ему кулак. Черепашка, униженно ухмыляясь, закивал. Сунул в замочную скважину странного вида отмычку, склонив голову к правому плечу, то ли прислушался, то ли на пару секунд погрузился в раздумье. Осторожненько, держа свой инструмент кончиками пальцев, повернул его вправо-влево, надавил, еще повернул… Вытащил из скважины, отступил, показал жестом, что все в ажуре…

Наступил окончательный миг – когда ничего уже нельзя изменить, ни в лучшую, ни в худшую стороны, и все что сейчас начнется, может обернуться непредсказуемо. Если дверь изнутри заперта еще и на щеколду, все повернется совершенно иначе, чем если бы она оказалась только на замке…

Как и остальные, Бестужев приготовил оружие. Его изрядно стеснял не столь уж и легкий панцирный жилет – английская модель, закрывавшая весь торс до самой шеи, да вдобавок с полукруглым «фартучком» внизу, сберегавшим самое для мужчины ценное. Дело тут было не в персональной опеке – все остальные с Ламорисьером во главе облачены точно так же. В России это одеяние, и в самом деле дававшее неплохие шансы при перестрелке, тоже было давно известно – но как-то предпочитали обходиться без него, подсознательно, должно быть, полагаясь на известное «авось»…

Ламорисьер дирижировал – скупыми жестами, тыча пальцем то в одного, то в другого, еще раз напомнил всем заранее разработанную диспозицию, и без того трижды им повторенную вслух перед вторжением. Властный жест ладони – и Черепашку проворно оттеснили в глубь лестничной площадки. Еще одно мановение руки – и все подались в стороны, остался только невысокий агент с шапкой черных курчавых волос и лихими усиками, он поместился прямо напротив двери, подняв обе руки с тяжелыми черными маузерами – в случае, если бы в прихожей обнаружился «комитет по встрече» с оружием на изготовку, именно ему и предстояло исполнить роль своеобразной «артподготовки» перед атакой.

Другой агент осторожненько потянул дверь на себя – и она стала отходить, открываться, медленно, беззвучно – петли хорошо смазаны, щеколды либо нет, либо ее не задвинули… Всё!!!

Обширная прихожая пуста. Первым туда влетел маузерист, держа под прицелом уже внутреннюю дверь, в глубине прихожей. Следом кинулся Ламорисьер с таким видом, что Бестужев уверился: каким бы неприятным ни был характер бригадира, трусом его никак нельзя считать. Ксавье… Агент в коричневом пиджаке…

Настала, по диспозиции, очередь Бестужева – он сам себе настойчиво ее выговорил, хотя его и пытались убедить вообще оставаться на улице. Чувства были насквозь знакомые: непонятная сторонним смесь азарта и холодной отрешенности от всего на свете – только обширная прихожая и тяжесть браунинга в руке.

И острое, прошившее его ощущение, опять-таки необъяснимая словами смесь щемящей тоски и недоверия. У многих это случается, каждый пытается описывать свои переживания по-разному, но смысл один – некое профессиональное шестое чувство, вопиющее, что здесь что-то откровенно не так… Об этом не любят особенно распространяться, но всякий, кто это ощущение переживал, останется в убеждении, что подобное предчувствие никогда не обманывает и относиться к нему нужно со всем вниманием, не боясь показаться смешным…

Что? Обычная прихожая, ковер, пустая вешалка для шляп, картинка с парусником на стене, изящные газовые рожки по стенам… но если освещение в квартире газовое, что делает этот черный провод, бегущий вдоль стены на высоте примерно аршина – нарочитый, словно бы неуместный, ничуть не похожий на обычную электропроводку?

Выбиваясь из диспозиции, Бестужев сделал шаг влево, заглянул в пространство меж торцом двери и стеной. И его словно электрическим разрядом дернуло.

Провод заканчивался железным прямоугольником размером с папиросу – примерно такой же длины, но раза в два пошире. Эта железяка была присобачена к обитой веселенькими обоями стене – небрежно, на двух здоровенных винтах, обои вокруг подраны, висят клочьями – никто не думал, что портит стену, никого такие мелочи не заботили. И аккурат напротив, на торце двери – вторая такая же пластина. Они более не соприкасаются…

Чихать в таких случаях на то, что будешь выглядеть смешным! Жизнь дороже конфуза! Ничего еще толком не соображая, но привыкши верить этому не раз испытанному звериному предчувствию, Бестужев заорал что есть мочи:

– Назад! Все назад! Вон отсюда!

Агент в коричневом пиджаке уже схватился за ручку внутренней двери и тянул ее на себя… Не раздумывая, Бестужев ринулся вперед, ухватил за ворот Ламорисьера и Ксавье, вопя те же самые слова, кинулся назад в прихожую. Непонятно, откуда и силушка взялась – волочить двух взрослых, отнюдь не корпулентных мужиков, словно масленичные соломенные чучелки… впрочем, они, ошарашенные, не сопротивлялись…

Сшибив, вытолкнув на лестницу двух других агентов, с азартно-отрешенными лицами ринувшихся было в квартиру, Бестужев бомбой вылетел на лестницу, он орал, не переставая, все те же нехитрые слова:

– Всем прочь!!!

Одновременно с тугим грохотом его шандарахнула в спину словно бы невидимая исполинская рука – и он вместе с бригадиром, Ксавье, с теми двумя агентами, сбившись в некий неописуемый клубок, полетел вперед помимо собственного желания, горячий ветер, пахнущий пронзительно кислой гарью, швырнул людей на дверь противоположной квартиры, грохот залепил уши, показалось, сорвал с затылка кожу с волосами, оглушил напрочь, они даже боли не почувствовали, прямо-таки спрессованные взрывом в единое целое, только дыхание из груди вышибло да соображение пропало на краткое время…


…Слежку за собой Бестужев обнаружил, едва вышел из дома, где располагалась устроенная трудами Гартунга гарсоньерка. Ну, не в первый же миг, однако, стоило пройти два десятка шагов, как сознание, натренированное подобными ситуациями, отметило хвост… И тут же стало ясно, что никакой ошибки быть не может, не говоря уж о мании преследования…

Вели его двое – средних лет, одетые неброско, определенно хваткие. Их неплохую выучку Бестужев отметил, отшагавши пару кварталов. Разумеется, он ничем не показал, что заметил нежданных прилипал, – и мысленно похвалил себя за то, что из мелочной предосторожности отправился на встречу с де Шамфором, имея в запасе часа полтора лишнего времени. Не то чтобы он этого и ждал, просто решил быть готовым к любым случайностям, к любому обороту дела…

Он даже не пытался с ними играть – поскольку почти не знал Парижа, зато эти двое, надо полагать, город изучили превосходно. Он просто-напросто неспешно фланировал по улице с видом праздного гуляки, отправившегося полюбоваться красотами города, – изучая преследователей.

Чем дальше, тем больше убеждался, что столкнулся с профессионалами. Порой они делали «челнок» – один оставался сзади, а второй обгонял и двигался шагов на двадцать впереди Бестужева, иногда по другой стороне улицы (причем несколько раз они менялись местами). Порой один из них исчезал из поля зрения совершенно, а потом оказывалось, что он, стервец, все это время двигался по параллельной улице, справа или слева. Порой… Одним словом, в дело был пущен весь набор хитрых ухваток филеров высокой квалификации, для которых не нашел бы и слова порицания сам Медников…

Бестужев даже не пытался гадать, кому его преследователи подчиняются, кто их послал. С равным успехом они могли оказаться французскими тайными агентами, людьми Гартунга (а впрочем, это, насколько можно судить, сплошь и рядом одно и то же), боевиками революционного подполья неизвестно какой партии, а также, если учитывать все варианты – некими конкурентами, озабоченными телеспектроскопом. В Вене игроков было столько, что они порой едва ли локтями не сталкивались, чуть ли не штиблеты начищенные друг другу оттаптывали… почему бы и в Париже не продолжиться этой азартной толчее? Могут вынырнуть совершенно новые персоны, прежде в гонке не замеченные. Гадать бессмысленно, одно ясно: это не аматёры, не случайные люди – поднаторевшие в слежке мастера…

Бестужев довольно долго таскал их за собой, беззаботно бродя по улицам, надолго останавливаясь, чтобы полюбоваться историческими достопримечательностями (благо таковых здесь имелось множество) – старательно показывал, что никуда он не спешит, не проверяется, вообще представления не имеет, что по пятам таскаются прилипалы. Следовало их расслабить, насколько возможно, самые опытные агенты в подобных ситуациях невольно расслабляются чуточку. Без сомнения, они должны прекрасно знать, кто он такой на самом деле – иначе откуда высококлассная слежка? Но кто сказал, что жандармский ротмистр обязан посвящать делам двадцать четыре часа в сутки, не стремится отдохнуть и развлечься? Как-никак вокруг – Париж…

Он глянул на часы – время начинало поджимать. Ну что же… Пора и отрываться. На суше у него было бы мало шансов – чтобы воспользоваться проходными дворами, закоулками и прочими удобными местами, город следует изучить самолично, знания теоретические, по карте, тут не помогут. Однако бывают случаи, когда чистой воды теория может оказаться как нельзя более полезной. Достаточно изучить путеводитель и расписание…

Завернув в цветочную лавку, Бестужев вышел оттуда с роскошным букетом из ирисов, цикламенов и лилий – с каковым и двинулся далее столь же беспечным шагом, как прежде. Букет был подобран с умыслом: всякому мало-мальски соображающему человеку сразу ясно, что с таким на похороны не ходят, наоборот, на свидания с прелестницами, тут двух мнений быть не может… Судя по парочке игривых взглядов милых дам, перехваченных им, парижане воспринимали молодого человека с пышным, веселым букетом, именно как удачливого ловеласа, направлявшегося к предмету своего воздыхания. Мнением преследователей поинтересоваться было невозможно, однако не подлежит сомнению, что они все же чуточку размякли, чуть ли не час таскаясь за человеком, ведущим себя совершенно беззаботно.

Не зря говорится, что у погони одна дорога, а у беглеца – тысяча… Оказавшись на мосту, Бестужев еще более замедлил шаг, любуясь Сеной.

Преследователи, как и следовало ожидать, сразу увеличили дистанцию меж ним и собой. Глянув на часы, Бестужев и вовсе остановился, глядя на реку – должно было создаться впечатление, что времени у него даже больше, чем необходимо, что он отправился на свидание значительно раньше условленного часа.

Откровенно говоря, смотрел он не столько на реку, сколько на один из многочисленных колесных пароходиков, сновавших по Сене во всех направлениях. Это было именно то суденышко, что ему требовалось…

Ага! Матрос в синей блузе отвязал веревку от маленького причального столбика, закинул ее на палубу, пассажиры расселись по тянувшимся вдоль борта лавочкам, отсюда видно, что колесные плицы дрогнули, вспенили темно-зеленую воду…

Всё! Двинувшись с места, Бестужев сначала ускорил шаг, а потом, совершенно неожиданно для филеров, припустил по мосту так, словно за ним гнались анархисты со всего мира. Загрохотал подошвами по узкой каменной лестнице, ведущей к воде, с размаху перепрыгнул через натянутый на уровне коленей канатик возле ярко раскрашенной будочки билетера…

Пароходик уже отвалил от облицованного тесаным гранитом причала, меж бортом и уходившими в воду ступенями было уже не менее трех аршин взбаламученной воды…

Бестужев прыгнул с разбега, пролетел над водой и со стуком приземлился на палубе из безукоризненно чистых тиковых досок. Как и следовало ожидать, никто ради такого не стал бы останавливать кораблик, возвращаться к причалу, высаживать молодого озорника – суденышко, шлепая плицами, шло по намеченному курсу, быстро отдалялась набережная, по которой растерянно метались прилипалы – в таких случаях даже опытные агенты, случается, на короткое время теряют всякое самообладание…

Бестужев ухмыльнулся про себя. Будь это обычный переправочный пароходик из тех, что день-деньской снуют меж двумя берегами Сены, филеры имели б шанс его не потерять – достаточно, уже мало заботясь о конспирации, быстрым шагом перейти по мосту. Ага, они именно это и подумали, кинулись наверх, на мост… Но вся пикантность в том, что это – прогулочный кораблик для туристов, собравшийся плыть вдоль реки, к достопримечательностям. «Хвост» отрублен всерьез и надолго – можно еще держать поблизости своего извозчика, а вот для того, чтобы преследовать Бестужева по воде, потребовался бы другой пароходик, которому у преследователей взяться неоткуда…

К нему подошел пожилой человек в синем кепи, с вытесненным золотом названием пароходика, укоризненно пробурчал:

– Месье, подобные акробатические номера…

Сохраняя на лице идиотски-восторженную улыбку до ушей, Бестужев отозвался без малейшего раскаяния:

– Месье, я катастрофически опаздывал… Иветта… Неужели мы не французы?!

Идиотская влюбленная рожа молодого щеголя с роскошнейшим букетом сделала свое дело, субъект в кепи (право, неохота гадать, как эта должность именуется) несколько смягчился, забормотал, что следует все же не только взять билет, но и уплатить некоторый штраф за безусловно имевшее место нарушение правил. Бестужев и не думал спорить, расплатился имевшими хождение во Франции бельгийскими серебряными монетами – первое, что подвернулось под руку в бумажнике – причем выразительным жестом дал понять, что это не только плата, но и пурбуар, сиречь чаевые. После чего обладатель живописного кепи окончательно потерял к нему интерес.

Бестужев присел на свободное место, став объектом тех же понимающих взглядов. Пароходик шел прямо к острову Ситэ, место было насквозь историческое, откуда, собственно, и брал начало Париж еще во времена ненавидимых гимназистами древних римлян, придумавших свою зубодробительную грамматику, объект самой лютой неприязни целых поколений школяров, и не только российских…

Уже виднелся Дворец Правосудия, величественное, но довольно мрачное здание с башнями в средневековом стиле. В другое время Бестужев непременно уделил бы час-другой, а то и больше осмотру достопримечательностей: здесь можно было посмотреть в Консьержери комнату, где провела последние дни перед казнью королева Мария-Антуанетта, обозреть живописную громаду Нотр-Дам де Пари, увековеченную в бессмертном романе Гюго, да мало ли тут интересного? Но, увы, некогда…

Высадившись на острове, Бестужев нашел укромный уголок, где избавился от дурацкого букета, – а потом не особенно быстрым шагом перешел по мосту на левый берег, прекрасно видя, что никакой слежки за ним более не производится. Ну то-то, господа мои, не стоит недооценивать хватку чинов Отдельного корпуса жандармов Российской империи…

Он, собственно, сделал по Парижу огромный крюк – потому что встретиться с Ксавье они договорились именно здесь, и до условленного места оставалось не более двух-трех минут ходьбы, а в запасе насчитывалось не менее четверти часа…

Места, где он оказался, на чопорное левобережье походили мало. Левый берег с его тихими широкими улицами и аристократическими отелями был тих, спокоен, респектабелен – а здесь, на перекрестке бульваров Сен-Мишель и Сен-Жермен, царила совсем иная атмосфера. Улицы и переулочки грязноватые, застроенные доходными многоэтажными домами, кафе, кабачки, брассери роскошью отделки не блещут и рассчитаны на непритязательную публику. Район этот прямо-таки переполнен всевозможными учебными заведениями – тут и знаменитая Сорбонна, и лицей Святого Людовика, и коллеж де Франс, и медицинская школа, а вдобавок – превеликое множество других. Библиотеки, школы, учебные заведения, масса студентов чуть ли не со всего света. Многолюдство на улицах и в кабачках, толпы развеселой молодежи, вечный шум и гам, смех, громкие остроты, одним словом, полнейшее, демонстративное пренебрежение к респектабельному стилю почтенных аристократических и буржуазных местечек. Затеряться здесь было в сто раз легче, нежели на левом берегу, а уж какие занятные человеческие типы попадались, наподобие индусов в чалмах, турок в фесках, вовсе уж неопределимых субъектов в неописуемых экзотических нарядах! Продвигаясь в толпе, Бестужев слышал чистейшую русскую речь – но, разумеется, и не думал бросаться на шею соотечественникам. Одет он был, разумеется, прилично, но скромно – личина волжского пароходовладельца на сей раз была оставлена в гардеробе вместе с соответствующими нарядами и прочими купеческими аксессуарами…

Глянув на часы и убедившись, что прибыл с приличным запасом времени, он некоторое время, не привлекая ни малейшего внимания, фланировал неподалеку от входа в кабачок «Белая горлинка», пока не заметил издали Ксавье де Шамфора – но подождал, когда молодой инспектор войдет внутрь. Слежки за Ксавье не оказалось.

В кабачке было шумновато, но все же не настолько, чтобы нельзя было беседовать вполголоса. Инспектор сидел за столиком в дальнем углу, Бестужев подошел и без церемоний уселся. Полюбопытствовал:

– Как себя чувствуете?

– Нормально, – пожал плечами инспектор. – Могло обернуться хуже. А вы?

– Да, в общем… Все нормально, – сказал Бестужев.

У него лишь самую чуточку побаливали ребра и бока – следствие того, что несколько человек сбились в кучу-малу, упали друг на друга, отброшенные взрывом в квартире. Даже контузии не случилось, вот удача. Не повезло лишь человеку с маузерами и агенту в коричневом пиджаке – бедолаг взрывом разметало на части. Как засвидетельствовали вызванные на место происшествия военные саперы, в квартире было заложено с полфунта излюбленного террористами разных стран «гремучего студня», электрический взрыватель, подобно старинным кремневым пистолетам, надежности ради сработал в «два щелчка» – сначала цепь, работавшая от аккумуляторной банки, разомкнулась, когда открыли входную дверь, привела в готовность бомбу, а потом, когда незадачливый агент распахнул вторую, грянуло…

– Не могу выразить, как я вам благодарен, – серьезно сказал Ксавье. – Вы спасли нам жизнь…

– Пустяки, – сказал Бестужев. – На моем месте вы бы точно так же действовали… Должно быть, Гравашоль не смог в кратчайшие сроки обеспечить больше взрывчатки, иначе несдобровать бы всем, могло всю квартиру разнести, лестничную клетку покорежить, а уж всех нас при таком обороте…

– Да… Что будете пить? Гарсон!

– Вот это, – сказал Бестужев, показывая на соседний столик. – Интересно было бы попробовать…

– Два перно, гарсон.

На вкус русского человека, это самое перно – тот напиток, что напоминал по виду разведенный зубной порошок, – более походило на некую аптечную микстуру, ощущения вызывало не то чтобы предосудительные, а, скажем так, экзотические. Однако Бестужев старательно отпивал по глоточку – случаются напитки и похуже, например, то «цимлянское» и «бургундское», что фабрикуется в казачьих областях неведомо из какой дряни…

– Скорее уж, Ксавье, это вам мы обязаны жизнью, – сказал Бестужев. – Ваши высказывания по поводу того, что с этой квартирой что-то упрямо не складывается, произвели на меня нешуточное впечатление, я начал всерьез ожидать подвоха и как только заметил провод, которому совсем не полагалось там быть… Жаль, что ваши соображения не были приняты во внимание. Сдается мне, что не только Ламорисьер хорошо изучил Гравашоля, но и Гравашоль – Ламорисьера. Бригадир уже был готов к тому, чтобы первым ринуться в ту комнату…

– Отваги ему не занимать, – с иронической улыбкой произнес Ксавье. – В чем в чем, а уж в недостатке храбрости никак не упрекнуть…

– Да, Гравашоль рассчитал все отлично. Жаль только, что бригадир не послушал в а с…

– Ну, это не впервые случается, – сказал Ксавье вроде бы небрежно, однако уязвленное самолюбие, конечно же, чувствовалось.

На некоторое время воцарилось неловкое молчание. Не глядя на Бестужева, Ксавье молча тянул перно.

Бестужев решил брать быка за рога – как-никак время чертовски ценно, а расследование откровенно топчется на месте…

– Инспектор… – сказал он доверительно, – быть может, обойдемся без излишней дипломатии? Вы практически сразу согласились на мое предложение встретиться и обсудить дела в совершенно приватной обстановке. Следовательно, понимали, что речь пойдет о вещах не самых приятных… Я понимаю: честь мундира, все прочее… Но, во-первых, ситуация требует забыть обо всем этом, а во-вторых, чтобы вы не чувствовали себя очень уж печально, признаюсь откровенно: я нахожусь примерно в таком же положении, что и вы. Мы с вами собратья по несчастью, вот именно… Я тоже далеко не во всем могу найти понимание у тех, кому временно вынужден подчиняться, мои соображения точно так же не берутся в расчет… а меж тем я набираюсь наглости думать, что соображения мои могут оказаться правильными… Вам требуются фамилии, или вы и так прекрасно понимаете, о ком я говорю применительно ко мне?

– Понимаю, – бледно усмехнулся Ксавье.

– Ситуация совершенно та же самая, – продолжал Бестужев. – И Ламорисьер, и Гартунг – люди опытные, толковые, но, вот беда, очень уж склонны полагаться исключительно на собственное мнение, безгрешными себя считают… Это вредит делу, тут двух мнений быть не может. – Присмотревшись к лицу собеседника, он решил рискнуть. – А, кроме того, у обоих, мне представляется, есть и еще одна неприятная черточка: оба склонны приписывать все заслуги исключительно себе, порой обходя подчиненных наградами. Поймите меня правильно, я служу не ради наград – но, с другой стороны, нельзя же вовсе отрицать, будто людей нашей профессии вовсе не интересуют награды? Они ведь – признание определенных заслуг, не правда ли? И потому лично мне все же неприятно, когда заслуженную тобой награду получает твой начальник исключительно потому, что он в докладе вышестоящим инстанциям всячески выпятил только свою роль, а о заслугах подчиненных умолчал. Это, право, несправедливо…

– Значит, у вас то же самое… – уныло сказал Ксавье.

– Да, по-моему, так везде обстоит… – сказал Бестужев. – Будь у первобытных дикарей какие-нибудь знаки отличия, скажем, разукрашенные дубинки или особые шейные украшения, у них происходили бы те же самые интриги…

– Да, безусловно. Господин майор, не подумайте, что я собираюсь жаловаться, но вы совершенно верно подметили: это несправедливо. В прошлом году, когда по итогам одного дела были вручены российские императорские награды, я ничего не получил отнюдь не потому, что работал плохо. Просто кое-кто не пожелал видеть меня в списке… Сам меж тем получил орден Святого Станислава. Орден по-настоящему красив…

Это было произнесено не без мечтательности и зависти – так что Бестужев моментально кое-что для себя уяснил. «Прошлогоднее дело» – это наверняка история с теми двумя эсеровскими бомбистами, выманенными в Швейцарию и там арестованными как раз при активной помощи бригады по розыску анархистов. Тогда и впрямь французам было роздано с полдюжины крестиков Святого Станислава третьей степени…

Бестужев ухмыльнулся про себя с некоторым цинизмом. Вообще-то орденок этот, Станислав третьей степени, хотя с точки зрения иных и был весьма красив, в российской армии давным-давно именовался насмешливо и непритязательно: «На и отвяжись!» Потому что сплошь и рядом вручали его исключительно тем, чьи заслуги не хотели по каким-то причинам отмечать по-настоящему – но и не наградить вовсе было бы очень уж неудобно. Одним словом – на и отвяжись…

Однако молодого инспектора в такие тонкости российского бытия посвящать не следовало, коли уж сам он, сразу видно, придает крестику третьей степени нешуточное значение. На этом и можно сыграть.

– Если человека обходят наградами, это, в конце концов, не смертельно, – сказал Бестужев. – Гораздо опаснее другое… Я не новичок в этой службе, Ксавье, хвалить себя не буду, но среди бездарностей и растяп вроде бы не числюсь… Я очень быстро разобрался в ваших непростых отношениях с бригадиром Ламорисьером. Он откровенно пренебрегает вашими соображениями – а это уже скверно, потому что вредит делу. Вы были правы насчет того, что следовало устроить засады во всех деревушках на пути поезда поблизости от Парижа – но бригадир вас не послушал, и Гравашоль ушел. Вы были правы насчет той квартиры – но бригадир вновь проявил упрямство, и в результате мы все едва не погибли. Я уверен, сыщется еще не один случай, когда его пренебрежение к вашим выкладкам и версиям серьезно вредило делу. А потому вынужден говорить без всякой дипломатии: ситуацию нужно как-то менять. Очень уж дело серьезное, за его ходом наблюдает сам император. Мы обязаны взять Гравашоля – а я, помимо прочего, должен еще заполучить в неприкосновенности похищенного им инженера. Меж тем всему страшно вредит упрямство вашего Ламорисьера – и, откровенно вам признаюсь без лишнего жеманства и стеснения, нашего Гартунга. Загвоздка отнюдь не в том, что он, я убедился, твердо намерен обнести меня наградой, заботясь в первую очередь о себе. Совсем не в том… Дело страдает…

– Да, господин Гартунг – человек, скажем так, весьма своеобразный, я вас прекрасно понимаю… С ним должно быть нелегко. Но он, по крайней мере, дворянин, что можно определить за километр…

Бестужев решил промолчать об истинном положении дел – отчасти ради экономии времени, отчасти из той самой чести мундира. Пусть и далее остается в этом заблуждении – на дело не повлияет. Аркадий Михайлович при всей своей вальяжности, из-за которой наверняка многие, не один Ксавье, полагают его урожденным аристократом, происходил из мещан захолустнейшего уездного городка, имел исключительно личное дворянство, которое выслужил благодаря обретенным чинам – а о потомственном пока и речь не шла. Черт, как-то упустил из виду… Гартунг может проявлять особое рвение еще и оттого, что рассчитывает в случае успеха получить либо чин, дающий право на потомственное дворянство, либо таковой орден, например, Владимира второй степени. Запомним и этот штришок

– Ламорисьер же родом из овернских крестьян, – продолжал Ксавье с неописуемым, холодным высокомерием. – Вы с этой породой совершенно не знакомы… У него цепкий мужицкий ум, основанный в первую очередь на хитрости, а не на богатстве интеллекта, он упрям, хваток, может вцепиться, как бульдог, немало сделал… но вот подлинной гибкости ума вы от него не дождетесь. Без сомнения, он всерьез сконфужен утренней… неудачей, но сделать из нее должные выводы не сможет, я вас заверяю. Сильнее всего меня беспокоит августейший визит, господин майор. Невозможно допустить, чтобы все же произошло покушение… ну что же, отбросим всякие экивоки насчет «известных персон» и говорить будем откровенно: покушение на его величество короля Италии. О том, что именно он будет вскоре этим высоким гостем, знает каждый парижский уличный мальчишка, так что иносказания попросту смешны… Поверьте, я не намерен интриговать за спиной Ламорисьера, но обстоятельства сложились так, что следует…

– Устроить маленький заговор, я имею в виду, меж нами двумя, – с обаятельной улыбкой продолжил Бестужев. – И ради высоких целей, чтобы одолеть противника до того, как он нанесет удар, и ради целей чуточку более прозаических – чтобы наши дражайшие начальники не присвоили себе все заслуги. «Прозаические» и «низменные» – совершенно разные определения, по-моему.

– Вот то-то! – с большим энтузиазмом воскликнул Ксавье.

– Вы читали трилогию о мушкетерах короля Дюма?

– Доводилось, – сказал Ксавье, улыбаясь как-то странно. – Дома у нас книг этого господина не водилось, отец был категорически против них и, узнай он в свое время, что я их все же читаю, был бы в ярости…

– Он не любил беллетристику? Считал вульгарной?

– Нет, тут другое. Видите ли, де Шамфоры находятся в отдаленном родстве с герцогами де Ришелье. Потомки великого кардинала не могут простить Дюма той клеветы и мелкой карикатурности, которым он дал волю при сочинении первого романа… Я знаком с одним из Ришелье, который любит иногда топить камин именно романами о мушкетерах… А почему вы спросили?

– Вспомнил сцену из второго романа, – сказал Бестужев. – Я-то их читал в детстве без всякого противодействия отца… Герои собираются пуститься в погоню за бежавшим из тюрьмы герцогом де Бофором. И кардинал Мазарини употребляет примечательную фразу: «Ваш баронский титул, Портос, скачет на одном коне с Бофором». Смело можно сказать, что это о нас с вами, Ксавье. Наши ордена лежат в кармане… даже не Гравашоля, а его пленника, инженера Штепанека, и от нас с вами зависит, сможем ли мы их оттуда извлечь. Я знаю, что за Гравашоля обещаны кресты Почетного легиона, но мой император потребовал от нас не только этого… вернее, совсем не этого… понимаете?

– Конечно, – Ксавье пытливо уставился на него. – Позвольте заметить, тут что-то снова откровенно не складывается…

– Что именно? И касательно чего?

– Все только и называют этого инженера «пленником» Гравашоля. Однако вспомните показания Лябурба и Арну. Оба категорически утверждают, что Штепанек – которого оба описывают совершенно точно, вы сами сказали, что ошибки быть не может – ничуть не выглядел пленником, человеком, удерживаемым силой, он производил скорее впечатление своего. Конечно, анархисты могли его запугать настолько, что он проявил выдающиеся актерские способности, но, тем не менее, загадка существует. Вы же помните – еще с полдюжины цирковой мелкоты точно так же полагали Штепанека полноправным членом банды анархистов, близким Гравашолю человеком – настолько естественно он держался. Столько людей… И никто не отметил ничего, свидетельствовавшего бы, что инженер пребывает на положении похищенного, пленника… Не знаю, как это объяснить, но…

Бестужев сердито молчал: он сам давно уже ломал голову над этой загадкой, но пока что не видел ответа…

– Право же, это второстепенные детали… – сказал он в конце концов. – Нам не об этом сейчас следует думать… Знаете, что мне пришло в голову Ксавье? Ламорисьер откровенно пренебрегает вашими версиями и соображениями, хотя они, я сам убедился, чрезвычайно толковы… Быть может, у вас есть что-то еще? Чему Ламорисьер опять-таки не придал значения?

– Пожалуй… – после недолгого молчания произнес Ксавье. – Я не в силах отделаться от мысли, что «казус Рокамболя» все же с Гравашолем связан…

– Вы, конечно, имеете в виду не персонажа романа?

– Конечно, нет. Имя персонажа романа выбрал себе в качестве прозвища один весьма примечательный молодой человек. Он из хорошей семьи, законным образом носит титул виконта, но вот что касается морали и способов добывать средства к существованию… Стал тем, что обычно именуется «позор семьи». О, никакой откровенной уголовщины… по крайней мере, в распоряжении полиции нет улик… Рокамболь уже не первый год балансирует на очень острой грани: участие в финансовых аферах, крайне скользких делишках, о которых в обществе не принято и упоминать, особенная карточная игра… Да много чего… В хорошем обществе он принят до сих пор, многие, особенно дамы, считают его очаровательным молодым человеком, за которым по чистому недоразумению тянется шлейф клеветы… А меж тем, по совести, его давно следовало бы отправить в те места, где климат не в пример жарче парижского. Вот только никак не удается собрать твердых доказательств, к тому же, сами понимаете, фамильные и светские связи, обширные знакомства в верхах… С ним ничего не удается пока поделать… и еще долго не удастся. Ловок, изворотлив… У вас, я подозреваю, тоже встречаются подобные фигуры…

– К сожалению, – кивнул Бестужев. – Великосветские хлыщи, по которым плачет каторга, достаточно ловкие, чтобы не оставлять улик и не попадаться… А в чем суть упомянутого вами «казуса»?

– Три недели назад какие-то негодяи средь бела дня совершили налет на торговый дом ювелира Режье, – сказал Ксавье, нахмурясь. – Трое молодчиков, в масках, вооруженные… Судя по всему, их главарь был человеком незаурядным: в течение не более чем четверти часа они собрали добычу и скрылись на поджидавшем их авто. Нападение, несомненно, было самым тщательным образом продумано и спланировано, напоминало удар молнии… Добычей их стали ограненные алмазы на кругленькую сумму в четыреста тысяч франков золотом.

– Ого!

– Да… Впечатляет. Нас такие события, в общем, интересовать не должны – если нет ведущего к политическому подполью следа. Однако я над ним с определенного времени задумался… Уголовная полиция, как ни старалась, не нашла ни малейшей зацепки. И это как раз было самым странным. Видите ли, криминальный мир – сообщество сравнительно малолюдное, насыщенное полицейской агентурой, живущее по своим наработанным правилам, которые полиции прекрасно знакомы. Однако на сей раз наши коллеги с набережной Орфевр словно оказались над пропастью… Никто ничего не знает, никто ничего не слышал, абсолютно все парижские бандиты, способные провернуть такое дельце, оказались непричастными. Ни один камешек не всплыл в том узком и опять-таки прекрасно знакомом полиции мирке, что занимается скупкой краденого, о чем бы ни шла речь. Пустота. Ни единой зацепки, даже самой крохотной. Более того – нигде в Европе камни опять-таки не появились. В подобных случаях полиция многих стран работает в самом тесном контакте… Пока что держится версия, что ограбление совершили некие иностранцы, крупные международные преступники, которые где-то спрятали добычу и намерены ждать достаточно долго. А впрочем, не так уж и долго пришлось бы ждать: алмазы крупные, но нисколько не уникальные, такие могут всплыть спустя годик-другой в каком-нибудь ювелирном украшении, и доказать их происхождение будет уже невозможно. Подобные камни, как мне объяснили те же ювелиры, рядовые. Если преступников не возьмут с поличным, пиши пропало. Уличить потом крайне трудно… к тому же тот, у кого они будут найдены, может оказаться честным покупателем, нисколько не подозревавшим о происхождении алмазов.

– А где же здесь наш интерес? – не выдержал Бестужев.

– Сейчас… Видите ли, Рокамболь политикой интересуется ровно настолько, насколько это ему помогает в его проделках. Идей у него нет, связаться с анархистами или иными птичками того же полета он способен разве что в состоянии полного умопомрачения. Это человек совершенно иного склада. Другое дело, что, не принимая никакого участия в делишках Гравашоля, Рокамболь с ним частенько пересекался. Ничего удивительного, идейные и уголовники сплошь и рядом оказываются в знакомстве, а то и сотрудничают. Снабжали друг друга полезной информацией, оказывали друг другу мелкие услуги… знаете, как это бывает?

– Да, конечно.

– Тот случай… Однако и здесь мы ничего не в состоянии сделать: Рокамболь всегда был осмотрителен и ни разу не доводил дело до того, чтобы его могли привлечь как «сообщника». Мелкие услуги, обмен сведениями – материя деликатная, в досье не ложится и основой для обвинения быть не может… В общем, ничего невозможно доказать, но Рокамболь давно уже достаточно тесно связан с Луи Гравашолем. А теперь – факты. Точнее, один-единственный факт. Потерпевший, как и положено людям его профессии, – человек наблюдательный, хладнокровный и остроглазый. Самообладания он во время налета не потерял, смотрел в оба и клялся потом: у того, кого он безусловно считает главарем, вот здесь, – Ксавье поднял левую руку, коснулся указательным пальцем правого запястья, – месье Режье рассмотрел зелено-розовую татуировку в виде, как он выразился, «крючка»… – Ксавье сделал эффектную паузу. – Именно так это ему и представлялось: «крючок наподобие когтя». Так вот, на левой руке Рокамболя есть татуировка, которую ему сделал китайский мастер в Шанхае – нашего пострела и туда заносило по каким-то неизвестным, но, несомненно, мутным делам. Манжеты рубашки были достаточно длинными, но замаскированный незнакомец сделал резкое движение, задрал руку, манжет опустился, и ювелир увидел то, что показалось ему крючком. Это не крючок, господин майор, это изогнутый кончик хвоста китайского дракона в две краски на левой руке Рокамболя. Сам я татуировку не видел, но мне ее описывали сразу три… гм… дамы, которые имели возможность рассмотреть этого дракона во всех деталях и достаточно долго. Это и есть факт. К нему подозрительно тесно примыкают другие, мелкие, вроде бы не связанные с главным, но, в совокупности… Незадолго до налета возле здания несколько дней болтался подозрительный субъект – ювелиры обратили на него внимание, они всегда обращают внимание на таких субъектов – но у них не было оснований обращаться к полиции. Нельзя же задерживать человека только за то, что он болтается у обычного парижского дома и при этом выглядит подозрительно… На набережной Орфевр этого типа не опознали – зато я опознал. Это Эжен Монтреле, давний сообщник Гравашоля. Режье из множества наших фотографий безошибочно выбрал снимок Монтреле… К сожалению, господин Эжен до сих пор нами не задержан и ясности внести не может. Один нюанс: он тоже был знаком с Рокамболем. И еще одно: после ограбления налетчики скрылись на авто марки «Де Дион Бутон» синего цвета – точно такой же незадолго до того использовал Гравашоль. Вы наверняка знаете, как это выглядит – когда несколько фактов и фактиков сами по себе не являются точными уликами, но в совокупности заставляют задуматься…

– Да, доводилось с подобным сталкиваться… – кивнул Бестужев. – Интересно, как со всеми этими фактами и фактиками поступила уголовная полиция?

– Я бы сказал, философски, – грустно произнес Ксавье. – Прямыми уликами они не являются. В доверительной беседе мне подробно объяснили причины бездействия. Китайскую татуировку дракона прямой уликой считать нельзя. Рокамболь расхохотался бы им в лицо и потребовал бы прямых доказательств… а их-то и не имеется. Зная этого молодчика, полицейские не сомневались, что алиби у него будет безупречнейшее – либо он провел это время в обществе дамы, которую ни один парижский полицейский не рискнет вульгарно вызвать на допрос, либо сидел за картами или бутылкой вина с господами, которых опять-таки без серьезнейших поводов не станет допрашивать даже префект… Вы, должно быть, знаете, как это бывает… Вдобавок те самые обширнейшие связи… Мои друзья с набережной Орфевр прекрасно понимали: если они предпримут какие-либо действия исключительно на основании китайской татуировки, попадут впросак, искупаются в такой грязи, что отмыться будет невозможно. Вот они и не рискнули… Какое-то время они продолжали копаться в парижском криминальном мирке, но, как я уже говорил, не нашли ничего, хотя бы отдаленно похожего на след. Никто ничего не знает, никто ничего не слышал, камни не всплывали, сведений по делу никаких…

– И этим занялись вы?

– «Занялся» – слишком громко сказано, – с той же бледной улыбкой ответил Ксавье. – Я просто-напросто предпринял некоторые разыскания… Однако Ламорисьер наотрез отказался работать в этом направлении. В предчувствии нехороших последствий. Вообще-то в его аргументах был резон. Подобных драконов китайский искусник мог наколоть не один десяток. Синих «Де Дион Бутон» в Париже десятки. Монтреле, прежде чем допросить, следует еще разыскать и схватить. Показания дамы его тоже не убедили ничуть…

– Кого?

– Во время налета в помещении присутствовала дама. Клиентка, явившаяся за своим то ли ожерельем, то ли колье – детали, право, неинтересны… Так вот, происходящее она рассматривала со своей, женской точки зрения, с присущей именно дамам логикой. Она клялась мне, что костюмы налетчиков, несомненно, сшиты в Париже, а «человек с драконом», по ее убеждению, вполне заслуживает определения «человек из общества» – его костюм был элегантен, но не кричащ, сидел безукоризненно…

– И что Ламорисьер?

– Устроил мне разнос. Кричал, что на слова «этой бабы» не стоит полагаться – мало ли что ей могло прийти в голову… В конце концов, сказал он, эти субъекты, приехавшие из-за границы, могли уже в Париже прикупить себе «новую одежку»… На том все и кончилось. Хотя в некоторых вопросах я склонен верить женскому мнению безоговорочно. Именно дама подметила такие нюансы… И если ей главарь показался элегантным человеком из общества, я склонен думать, что он таковым и является.

– В этом есть резон… – задумчиво сказал Бестужев. – С год назад одного разыскиваемого нами субъекта заподозрила как раз дама, наша секретная сотрудница. Он изображал «благородного», едва ли не аристократа – но при этом его ногти были в ужасном состоянии и столовыми приборами он пользовался с явной натугой. Мужчины из наших на это не обратили внимания, а вот дама отметила несообразности мгновенно… Что же, все на этом и кончилось?

– Увы… Уголовная полиция не стала связываться при столь зыбких уликах, а о позиции Ламорисьера я только что рассказал, – Ксавье нервно подался вперед. – А меж тем я чувствую интуицией… Но наш бригадир подобные термины встречает неприязненным ворчанием…

Бестужев ощутил щекочущий холодок азарта.

– Представим, что вы правы, – сказал он. – Вы совершенно правы… Предположим, по каким-то своим причинам Рокамболь взялся проделать для Гравашоля эту работу…

– Именно так мне и думается. Ламорисьер отказывается связать этот налет с Гравашолем исключительно оттого, что похищены были камушки. Если бы Гравашолю понадобилась большая сумма, говорил он, Гравашоль поступил бы привычным для себя образом: ограбил какой-нибудь мелкий банк на окраине, как он это уже проделывал раз шесть…

– Но ведь может он отступить от шаблона?

– Попробуйте объяснить это Ламорисьеру… – печально усмехнулся Ксавье.

– Что в результате? – задумчиво произнес Бестужев. – В любом случае, у нас на примете человек, который – неважно, он был у ювелира или нет – давно и достаточно тесно связан с Гравашолем… человек, способный кое-что знать о его конспиративных квартирах, о его сообщниках, вообще многое может порассказать о месье Луи…

– Да, конечно… – с безрадостным видом отозвался Ксавье. – С одной немаловажной оговоркой: с этим человеком не хотят связываться без надежнейших улик ни уголовная полиция, ни наша бригада в лице Ламорисьера. А железных доказательств просто неоткуда взять…

Бестужев улыбался – загадочно, весело, дерзко…

– Полагаете, здесь есть повод для веселья? – сердито бросил Ксавье.

– Вряд ли, – сказал Бестужев, все еще ухмыляясь. – А вот повод для действий, пожалуй что, сыщется… Парижская полиция с вашим Рокамболем связываться не станет… ну, а кто запретит это делать мне? Признаюсь вам по секрету: меня совершенно не пугают обширнейшие связи и знакомства месье Рокамболя – потому что они не настолько обширны, чтобы достать меня в Петербурге, причинить какие-то неприятности. Не будет ведь никакого международного скандала, я уверен…

Ксавье уставился на него с неописуемым выражением – смесью ошеломления и радости, нешуточной надежды и опасений…

– Грубо говоря, я чихать хотел на связи месье Рокамболя, – продолжал Бестужев. – Собственно, откуда мне о них знать? Я дикарь, московитский варвар, мне простительно быть нахальным и грубым… Гартунг и не то уладит. Мне потребуется ваша помощь, Ксавье… о, не беспокойтесь, я не собираюсь подставлять вас под удар, вас словно бы и не существует в этой истории. Это м ы, понимаете? Мы по своим каналам, с помощью своих источников узнали кое-что интересное о Рокамболе – и бесцеремонный российский жандарм, никого не спрашивая, решил изобразить слона в посудной лавке…

– Но на чем вы его будете колоть?

– Я и сам пока не знаю, – серьезно сказал Бестужев. Но непременно буду, в самом скором времени. От вас, разумеется, потребуется некоторое содействие. Вы дадите мне все сведения, какими только располагаете о Рокамболе. И еще… Вы по своему положению в бригаде можете взять пару-тройку агентов и поручить им наружное наблюдение за кем-либо?

– Да, разумеется…

– Вот и отлично, – сказал Бестужев деловито. – Не теряя времени, сразу же, как только мы расстанемся, пустите агентов за Рокамболем. Выясните, что он делал в последние дни, с кем встречался, где бывал, кто навещал его… ну, думается, вас не надо учить? Повторяю, вы в стороне, вы всего-навсего собираете сведения, и ни одна живая душа не узнает, что их дали мне вы, слово офицера и дворянина… Ну, готовы вы поймать Фортуну за подол?

Ксавье молчал, охваченный нешуточной борьбой чувств. Глядя на него с ухмылочкой, Бестужев произнес:

– Портос, ваш баронский титул сидит на одном коне с Бофором… Ну? Или решимости не хватает?

С отчаянным лицом человека, вынужденного очертя голову кинуться в холодную воду, молодой инспектор махнул рукой:

– Рискнем, господин майор!

Если бы он знал непереводимое российское «авось», он бы его и произнес. Но, в конце концов, не в словах суть…


Глава седьмая Ловись, ловись, рыбка… | Комбатант | Глава девятая Человек из общества