home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава пятая

Степные «лыцари»

Точное время появления казаков в Диком поле покрыто мраком неизвестности. Есть скудные сведения, что еще до первого прихода из-за Волги татар по тем местам хаживали некие «бродники», которые во главе со своим воеводой Плоскиней вместе с татарами воевали на реке Калке против русских князей.

Путаница в версиях до сих пор царит неописуемая. Одни считают, что слово «казак» происходит от тюркского «кас-ак», «белый гусь», что вроде бы означало вольного удальца, никому не подчинявшегося. Другие – что казаки произошли от племени касогов. Есть еще несколько не менее экзотических гипотез – но, увы, ни одну из них сегодня уже нельзя проверить…

Как бы там ни было, в жизни казаков (особенно запорожских) тюркское влияние прослеживается явственно. Сами слова «атаман», «есаул», «кош» (казачья стоянка), «курень» и многие другие, бытовавшие у казаков, – как раз тюркского происхождения. К тому же к казакам (особенно запорожским) прибивался самый разный народец, которому стало припекать пятки у себя на родине или попросту хотелось вольной жизни безо всякого начальства: татары, тюрки, поляки, ногайцы, греки, «лица кавказской национальности»… да кого там только не было! Сущий интернационал.

Сначала немногочисленные беглецы, вероятнее всего, скрывались от сложностей жизни в укромных местечках, промышляя охотой и рыбной ловлей. Впоследствии, обрастая народом (в том числе и чисто криминальным элементом, числившимся на родине в розыске), они стали строить целые городки и уже представляли собой внушительную военную силу, подчинявшуюся только выборным атаманам.

Уже в 1496 году рязанский князь Федор Васильевич в грамоте к великому князю Московскому сообщает, что низовья Дона во множестве заселены казаками, промышляющими охотой, рыбной ловлей, сбором меда и воска. То есть живет народ пока что мирно.

Однако довольно быстро донские казаки, благо сабля на поясе висела у каждого, нашли более интересные занятия. Одни нанимались охранять купеческие суда на Волге, другие (из песни слова не выкинешь) грабили пограничные русские селения, третьи угоняли ногайские и турецкие табуны. Не так уж и много времени спустя донцы открыли для себя еще гораздо более выгодный промысел – стали нападать на турецкие и крымские земли (а впоследствии ходили и в Персию). Благо имелось мощное идеологическое основание: бей басурман! Иногда для походов они объединялись с запорожцами, иногда ходили самостоятельно.

Со времен Ивана Грозного отношения Москвы с донскими, волжскими и яицкими казаками были довольно сложными и противоречивыми. Московские цари, быстро увидев в казаках надежный заслон от набегов крымцев, стали посылать на Дон «царево жалованье» – деньги, хлеб, оружие, свинец, порох, зерно и сукно. С другой стороны, Москве крайне не нравилось, что казаки в большом количестве принимают у себя беглых крестьян (но никаких средств воздействия на казачью вольницу не было). Порой набеги казаков на турок и татар приводили к нешуточным трениям Москвы с Бахчисараем и Стамбулом. Русские, конечно, простодушно кругля глаза, отвечали, что-де «воры донские московскому государю не подчиняются ничуть и все творят по собственному их, казаков, воровству». Однако турки с татарами верили плохо, прекрасно зная о «царевом жалованье».

Да и у самих донцов отношения с московитами далеко не всегда были дружественными. Еще при Грозном, в мае 1558 года, «воровские казаки» перебили на Волге отряд царского атамана Филимонова, для того туда и отправленный, чтобы стеречь ногайские табуны от казацких набегов.

В то же время при Грозном донские казаки стали участвовать в войнах Московского царства за пределами своих земель. Принимали участие в осаде и взятии Казани в 1552 году, воевали против поляков и шведов в Ливонскую войну (1553–1583).

Однако главным занятием донских казаков долго оставались морские походы и на татар, и на турок. Основной ударной силой были челны, именовавшиеся «струги» и «дощаники» (причем значительную часть этих корабликов поставляла украдкой опять-таки Москва). Обычно такой челн, по описаниям французского инженера Боплана, был длиной метров 18, шириной – три с небольшим, осадкой – примерно два с половиной. Парус на единственной мачте поднимали только в хорошую погоду, а при волнении на море передвигались на веслах (по 10–15 гребцов с каждого борта). По бокам обычно привязывали большие связки сухого тростника – челны были беспалубными, их часто захлестывало волной, а тростник как раз держал на плаву.

Именно флотилии этих легких суденышек, переплывая Черное море, разоряли и грабили турецкие города, а то и крепости (многие из них были очень плохо укреплены, а гарнизоны состояли из постаревших ветеранов, этаких военных пенсионеров). Главное было – налететь как можно быстрее, пограбить как можно больше, в хорошем темпе, и убраться как можно скорее. Небольшие проворные челны как нельзя лучше подходили для таких набегов. Тяжелые турецкие галеры (в XVI веке составлявшие основные силы турецкого флота на Черном море) были гораздо более неповоротливыми. Да и тактика борьбы с ними была давно разработана. С низко сидящих в воде челнов обычно первыми замечали высокие галеры – и, если дело происходило вечером, на челнах убирали мачты и старались держаться так, чтобы закатное солнце светило им в спину (этот самый прием будут лет через четыреста применять подводники и летчики-истребители). С наступлением темноты тихонько подгребали и шли на абордаж – и обычно, используя преимущество в людях и судах, быстро захватывали одинокую галеру.

В ясный день теперь уже казакам приходилось туго – приходилось рассыпаться в разные стороны и скрываться поодиночке, пушек на галерах имелось немало, а пушкари у турок были хорошие. Так что порой струги гибли в немалом количестве, а бравые донцы попадали в плен – чаще всего оказываясь гребцами на тех самых галерах.

Одним словом, раз на раз не приходился – но когда это останавливало «джентльменов удачи»? Зато при удаче трофеи доставались богатые: золото и серебро, ценные ткани, вино, другие недешевые товары.

Те же самые казаки, что перебили отряд атамана Филимонова, в том же году напали на речной караван дьяка Елизара Ржевского, который вез в недавно взятую русскими Астрахань деньги и припасы. По дороге его перехватили донцы и ограбили дочиста – правда, дьяк и его люди уцелели. Иван Грозный не на шутку разгневался и организовал широкомасштабную облаву на «речных пиратов» – но, судя по тому, что грабежи речных судов продолжались и после этого, полностью извести «воровских казаков» так и не удалось.

Кстати, в то же самое время на Волге усердно грабил проплывающих купцов (а плавали там и русские, и «басурмане», и даже англичане) будущий покоритель Сибири атаман Ермак Тимофеевич с немаленьким отрядом в несколько тысяч казаков…

О дальнейшей судьбе Донского войска – чуть позже. А пока поговорим о Запорожской Сечи. Точное время ее рождения опять-таки неизвестно, но уже в XVI веке европейские путешественники описывают ее как вполне сложившуюся структуру.

Очень трудно, чертовски трудно противостоять не кому иному, как классику земли русской Николаю Васильевичу Гоголю, в «Тарасе Бульбе» изобразившему запорожцев как светлых рыцарей без страха и упрека, истово сражавшихся за веру православную…

Увы, увы… В действительности запорожцы были далеко не так романтичны и защитой православной веры заморачивались редко – порой все обстояло как раз наоборот. В отличие от донцов и других казачьих войск, с некоторых пор обзаводившихся хозяйством (порой крупным) и женами-детьми, Запорожская Сечь всегда представляла собой один большой военный лагерь, куда женщины не допускались. Если называть вещи своими именами, это была просто-напросто разросшаяся до невероятных размеров одна большая разбойничья шайка, принимавшая к себе любого, независимо от рода-племени. Имелись у них несколько православных священников, но запорожцы категорически отказывались, чтобы они подчинялись какой бы то ни было ближайшей епархии, что было серьезным нарушением церковных канонов. Да к тому же запорожцы, охотившиеся в степи на диких лошадей, вовсю ели конину, что русскому православному человеку было накрепко запрещено. Дело опять-таки, несомненно, в тюркском влиянии, даже более сильном, чем на донцов. История зафиксировала сечевых атаманов со стопроцентно тюркскими именами. Да и одежда запорожцев порой как две капли воды похожа на тюркскую – а знаменитые чубы-оселедцы турки любили не меньше запорожцев. Никакого хозяйства в Сечи заводить не полагалось, как и заниматься какими-то ни было ремеслами. Добычу полагалось пропивать и прогуливать в сжатые сроки (правда, самые хозяйственные все же украдкой прятали клады). Были, правда, так сказать, и те, для кого участие в запорожских походах было чем-то вроде хобби: жили они в более цивилизованных местах, в так называемой Гетманской Украине, держали там хозяйство и семейство, а на Сечь, когда хотелось повеселиться, приезжали «показаковать» (в точности как Тарас Бульба).

Устройство там было самое что ни на есть демократическое, демократичнее некуда. В походе атаману полагалось подчиняться беспрекословно, и любая попытка неповиновения каралась смертью, а вот у себя дома, на Сечи… Практически каждый более-менее влиятельный у запорожцев казак мог в любой момент объявить «предвыборную кампанию» – то есть собрать своих сторонников (предварительно угостив их горилкой от пуза) и провозгласить атаманом более подходящую ему кандидатуру (а то и самого себя). Сплошь и рядом его усилия заканчивались полным успехом – а свергнутого атамана обычно «сажали в воду», то есть топили, благо Днепр протекал недалеко. (И не только своих. Когда в 1585 году польский король под давлением крымского хана отправил на Сечу своего посланника шляхтича Глубоцкого, потребовавшего прекратить набеги на крымцев, запорожцы и его преспокойно утопили.)

Должно быть, Гоголь так и не понял, что чуточку разрушает романтический образ «борцов за православную веру», когда описывал, как Тарас Бульба в лучших традициях Сечи провел «перевыборы» атамана. Явившись к нему, он без особой дипломатии заявил: подросло молодое поколение казаков, еще не нюхавших пороха (вот его сыновей хотя бы взять), так что, чтобы зеленая молодежь приобрела необходимый опыт, нужно ее немедленно сводить в набег на турок, пусть учатся. Атаман привел смехотворный, с точки зрения Тараса, аргумент: напомнил, что меж запорожцами и турками заключен «пакт о ненападении» и срок действия далеко не истек. Тарас возмутился до глубины души: да какие могут быть мирные переговоры у православных христиан с басурманской нечистью? И уж если случился такой позор, то к чему этакие договоры соблюдать? Чего стоит слово, данное басурману?

Кошевой атаман (оказавшийся, видимо, большим законником) твердил одно: и с турками, и с крымскими татарами заключен мир, в подтверждение которого, что важно, казаки поклялись своей христианской верой, так что ничего тут не поделаешь.

Видя такое чистоплюйство, Бульба плюнул и ушел. И прямиком отправился в те курени, где его особенно уважали, – он был еще и в полковничьем чине, что немало значило на Сечи. Выкатил несколько бочек горилки, провел кое-какую предвыборную агитацию – и вскоре пьяная толпа его сторонников потребовала созыва «общего собрания», на котором объявила кошевого низложенным. «Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и трезвые, и пьяные, пошли на кулаки. Крик и шум сделались общими». Видя такое дело, кошевой, не дожидаясь, когда ему предложат хлебнуть днепровской водички, быстренько положил булаву, знак своего атаманского достоинства, и проворно затерялся в толпе. Новоизбранный кошевой, запершись с Бульбой, тут же принялся готовить очередной набег…

Бывало и веселее. Известный шотландский вояка Патрик Гордон, служивший и в русской армии, оставил описание выборов, случившихся уже после присоединения Малороссии к России, – причем не в разгульной Запорожской Сечи, а в чуточку более благополучной Гетманской Украине. Меж сторонниками двух кандидатов началась нешуточная драка, во время которой как-то ненароком убили знаменосца, и некий полковник Страсбург (судя по имени, из немецких наемников) приказал спокойствия ради бросить в толпу несколько ручных гранат – несовершенных по тому времени, но все же достаточно убойных. Чем и прекратил майдан. (Между прочим, победившего на этаких выборах кандидата убили всего пять лет спустя в ходе очередных демократических выборов…)

Была у запорожцев одна интересная традиция: подняв очередной бунт против польской короны и попав в окружение королевских войск, соглашаться на почетную капитуляцию при условии, что они сдадут ляхам своего гетмана. И старательно сдавали. В 1596 году выдали полякам гетмана Наливайко. В 1535 году, проиграв очередную битву, – гетмана Сулиму. В 1537 году – гетмана Павлюка. Однажды сам Богдан Хмельницкий, потерпев очередное поражение и видя, что его лагерь вот-вот окружат, быстренько ускакал, прекрасно зная: ведь выдадут, черти, спасая свою шкуру! Правда, потом оправдался – его-де насильно увезли с собой покинувшие поле боя союзники-татары…

Весной 1517 года польский королевич Владислав (которого во времена Смуты часть бояр избрала русским царем) решил усесться-таки на московский престол. За вознаграждение в 20 000 злотых и 7000 штук сукна к нему примкнул с украинскими и запорожскими казаками гетман Сагайдачный. Его воинство разграбило Путивль (принадлежавший тогда России), захватило еще несколько русских городов, где вырезало местное население вплоть до младенцев; потом выжгло Рязанщину, где мимоходом перебило и православных священников, рискнувших заявить, что нехорошо резать и грабить единоверцев (такие вот «защитники православной веры» с Сагайдачным шли); захватил мимоходом 30 000 рублей, которые московское посольство везло в Крым для взятки хану. Правда, в конце концов польско-казачье войско, хотя и дошло до Москвы, получило решительный отпор у стен Кремля и убралось восвояси.

Вполне в традициях и запорожцев, и «гетманских» казаков. В свое время запорожцы не раз пытались завоевать православную же Молдавию – богатая была страна, сесть там «на кормление» казалось крайне соблазнительным. Дважды им даже удавалось посадить на молдавский трон (или как он там назывался) своих атаманов, но оба раза молдаване (народ только с виду тихий) их довольно быстро убивали, так что в конце концов пришлось отступиться…

Еще к вопросу о моральных принципах запорожских «ревнителей православия». Нисколько не смущаясь разницей в вере, они в свое время служили полякам и австрийцам, туркам, молдаванам и крымским татарам, русским и даже французам. Французы в свое время наняли запорожцев для войны с Фландрией (во времена кардинала Мазарини), но очень быстро постарались от них отделаться – боевые качества у новоявленных «союзничков» оказались хуже некуда, зато окрестности они грабили так, что даже французы, сами не новички в этом деле, себя не помнили от удивления…

В общем, настало время, когда пути донцов и запорожцев разошлись решительно. Донцы ко временам Петра I окончательно перешли в российское подданство и, если не считать мятежа тосковавшего по прежним вольностям Кондратия Булавина (в основном подавленного самими же казаками), активно участвовали в походах русской армии в Крым. Запорожцы, наоборот, примкнули к вторгшемуся на Украину шведскому королю Карлу XII. За что Петр распорядился разорить Запорожскую Сечь до основания. Некоторые «лыцари» обустроились на новом месте неподалеку, но наиболее упертые сторонники «запорожских вольностей» ушли к крымскому хану-«басурману» и несколько раз вместе с татарами ходили в набеги на украинские земли.

Потом, правда, поплохело. Заключив очередной мир с польским королем, хан запретил запорожцам ходить в набеги на польские земли, чем уязвил их в самое сердце – как же без набегов?! Преемник хана вообще пообещал истребить всех без исключения запорожцев, если станут совершать набеги на соседей.

Так что запорожцы еще при жизни Петра стали проситься назад. Петр их челобитные брезгливо игнорировал, как и его преемники. Только в 1734 году Анна Иоанновна разрешила запорожцам вернуться домой. Где по-прежнему доживала свой век Запорожская Сечь, но никакого прежнего значения уже не имела: после присоединения к Российской империи Крыма и Новороссии она оказалась внутри империи. Где ее подчинили киевскому генерал-губернатору и малороссийскому гетману и велели сидеть тихо.

Как же, дождешься… По извечной живости характера запорожцы всем гамузом участвовали в восстании Емельяна Пугачева (донцы, кстати, примкнуть к Пугачеву отказались, как он ни зазывал). Вот тут уже не на шутку рассердилась Екатерина II. В Указе об уничтожении Запорожской Сечи она писала: если казаков «малороссийских» вполне можно назвать «полезными гражданами», то запорожцы «в нравах и в образе правления ощетинились», «одичали в своих ущельях и порогах» и стали «принимать без разбора в свое худое общество людей всякого сброда, всякого языка и всякой веры».

Генерал-поручик Текели окружил Сечь войсками и объявил, что с сегодняшнего дня она полностью аннулирована. Ни малейшего сопротивления не последовало. Часть «лыцарей» попросту разбежалась по Украине кто куда. Из самых вменяемых создали действовавшее на Кавказе Черноморское казачье войско, в 1860 году, с добавлением части чисто «московских» казаков, переименованное в Кубанское.

С тысячу самых непримиримых ушли к турецкому султану и провозгласили там Запорожскую Сечь. Вот только ни особых вольностей, ни богатых земель от султана не дождались. В качестве Сечи султан им выделил всего-навсего расположенное в устье Дуная селение Будшак (с довольно бедными землями), внутреннее самоуправление сохранил (но во всем остальном подчинил местному паше). Дал право на рыбную ловлю, но за это обязал выставлять отряд в турецкую армию.

Там эта уже чисто опереточная Сечь и прозябала лет пятьдесят. Время от времени турки запорожцев привлекали для подавления мятежей восставших греков и вообще держали в черном теле. Так что в 1828 году было решено вернуться на родину. Вернулись и упали в ноги императору Николаю I, как раз в это время воевавшему с турками и стоявшего с армией на Дунае. Император, подумав, согласился их принять – если во искупление всех прежних грехов покажут удобные места для переправы через Дунай русской армии. Атаман Осип Гладкий с небольшим отрядом разведку провел, и воспрянувшие запорожцы вместе с русской армией переправились под огнем турецкой артиллерии.

Раздав отличившимся несколько Георгиевских крестов, император произвел Гладкого в генералы и назначил его атаманом. Нет, не Запорожского войска. Оно окончательно и бесповоротно было переименовано в Азовское. Вскоре это воинство переселили на Кавказ и включили в состав Кубанского казачьего войска. Гладкий, последний атаман уже чисто опереточной Запорожской Сечи, тихо и незаметно помер в 1867 году от холеры… Так что настоящих запорожцев на Украине практически и не осталось. Ряженые не в счет…

Самое интересное, что некий аналог регулярных казачьих войск, крайне их напоминающий, существовал и в Европе. При последних венгерских королях в обмен на земельные пожалования и другие льготы пограничную службу на мадьярско-турецкой границе стали нести секеи (они же секлеры) – венгерская племенная группа, обитавшая в Трансильванских Альпах (их наречие несколько отличается от венгерского). Делились они на три сословия: «знатные», «всадники» и «простолюдины». После неудачной для Венгрии битвы с турками под Мохачем в 1526 году часть страны оказалась под властью Турции, часть – под властью Австрии. Секеи стали пограничной стражей уже австрийского императора. Первоначально дворянские привилегии Вена сохранила за всеми тремя сословиями, но после того, как секеи ввязались в венгерский мятеж 1848 года, сохранила их только за «знатными».

Кое в чем напоминают казаков и так называемые граничары – опять-таки пограничная страна австрийских императоров, но состоящая на сей раз из хорватов. Службу свою они несли долго, места были настолько опасными, что именовались не просто «граница», а «Военная Граница», с большой буквы…

Не особенно и углубляясь в дебри мировой истории, там можно найти и аналоги Запорожской Сечи. Нет, речь пойдет не о пиратской столице Тортуге (хотя и крайне похожей в чем-то на Сечь). Речь пойдет о двух противоположных точках Евразии, двух государствах-островах – Японии и Англии.

Это сегодня Хоккайдо, самый большой из японских островов, освоен и заселен японцами. Между тем до конца XVIII века Японии он не принадлежал вовсе – и никому не принадлежал, оставаясь классической «ничейной землей». Чисто формально Японией тогда правили императоры-микадо, а на деле – магнаты-сегуны, при которых император был даже более декоративной фигурой на троне, чем польский.

Сегуны несколько столетий стремились максимально изолировать страну от влияния «заморских дьяволов». Существовал только один порт, куда допускались иностранцы – исключительно голландцы. Все японцы, кто рискнул бы плавать за пределы владений микадо (сегунов), подлежали смертной казни – даже те, чьи корабли унесло штормом далеко в открытое море.

Так вот, Хоккайдо находился за пределами этих владений. Населен он был айнами, народом, не имевшим никакого родства с японцами (об их происхождении ученые спорят до сих пор).

Народ был не особенно и воинственный, жил в первобытно-общинном строе, поклонялся главным образом медведю…

Так вот, к XVII веку на Хоккайдо стали в не столь уж малом количестве плавать отчаянные японские головушки – несмотря на то что за такие плавания автоматически подлежали смертной казни. Надо полагать, народ был отпетый, либо изрядно нагрешивший на родине, либо решивший поискать удачи за ее пределами – постоянное пребывание под смертной казнью вырабатывает в людях определенный менталитет и свойства характера…

Чем они занимались на Хоккайдо, толком неизвестно – многие архивы погибли во времена японских гражданских войн. В 1636 году очередной сегун отправлял на Хоккайдо морскую экспедицию – чтобы выяснить, что там в конце концов происходит. Упоминания об этой экспедиции в японской истории сохранились, но ее отчеты (которые наверняка были) опять-таки погибли.

Однако кое-какие предположения строить можно. Во всех уголках земного шара народ, подобный японским искателям удачи, обычно не ограничивался мирным рыболовством или охотой, а увлеченно предавался более криминальным промыслам. Так что и японские «гулящие люди», которых прямо-таки тянет сравнить с русскими «воровскими казаками», наверняка грабили айнов (у тех все же было что взять), а то и пиратствовали в прилегающих водах… И продолжалось это довольно долго – только на рубеже XVIII–XIX веков сегуны официально объявили Хоккайдо своим владением – обеспокоившись тем, что возле острова стали появляться русские и английские корабли – и русские, и англичане свободно могли прибрать к рукам абсолютно бесхозные земли…

Нечто, во многом крайне напоминающее Запорожскую Сечь, мы при тщательном рассмотрении обнаруживаем… в Англии. Сходства и в самом деле немало…

Так называемое Северное Пограничье, довольно обширный район, примыкавший к шотландской границе, представлял собой абсолютно вольную от каких бы то ни было властей территорию. А английские законы там не действовали вообще. Королевской администрации не имелось вовсе – чиновники всех рангов в те места и носа не совали, прекрасно понимая, что в случае чего никто их косточек не найдет, да и искать не станет. Жили в Пограничье не по законам, а по собственным, тщательно разработанным понятиям – чтобы не скатываться в полную анархию. Во всех подобных местах, от Северного Пограничья до Войска Донского, очень быстро вырабатывают некую систему понятий и стараются ее придерживаться…

Одно весьма существенное отличие Пограничья от Сечи в том, что на Сечь стекался в основном самый что ни на есть простой народ (ну, разве что попадались мелкие польские шляхтичи, имевшие веские основания не показываться на родине). А в Пограничье всем издавна заправляли несколько старинных и сильных баронских родов. Самыми крупными и влиятельными были Перси и Невиллы, графы (!) Нортумберлендские и Уэстморлендские.

Как они там жили-поживали? Да в лучших традициях Сечи и других казацких войск – то воевали друг с другом, то с соседней Шотландией – точнее, главным образом устраивали разбойные набеги (а грабеж в тех довольно скудных местах сводился в основном к угону скота). Причем шотландцы, отнюдь не ангелы, то и дело сами вторгались в Пограничье, живо интересуясь тамошним скотом и лошадьми…

Мало того! Там, в Пограничье, обитали еще свои собственные беспредельщики, так сказать, отморозки из отморозков. В болотистой и холмистой области Чевиот процветали две «разбойничьи долины», где обосновался вовсе уж безбашенный народ. Можно себе представить, что это была за публика, если даже Перси с Нортумберлендами и другие бароны именовали их разбойниками.

Действительно, тот еще народец, не признававший не то что законов (о которых они, не исключено, имели самое смутное впечатление), но и введенных баронами «понятий». Понятия у них были свои, незамысловатые: во-первых, хранить верность своему клану, во-вторых, делать исключительно то, что идет на пользу клану. Это были именно что не шайки, а кланы – в самых труднодоступных местах Чевиота, среди болот, стояли самые настоящие крепости, где обитали примерно тысячи полторы вооруженных до зубов головорезов – с семействами и престарелыми родственниками, не способными уже держать оружие и потому жившими на положении пенсионеров, о которых чевиотцы при всей своей отмороженности заботились, прекрасно понимая, что и сами когда-нибудь состарятся…

Жители «разбойничьих долин», как и всякие приличные люди в тех местах, промышляли главным образом угоном скота – и у шотландцев, и у английских баронов. Кроме того, занимались натуральным рэкетом, вежливо предлагая зажиточным хозяевам либо платить денежку, либо однажды оказаться перед фактом, что их стада угнаны, а поместья сожжены. Да вдобавок похищали людей, за которых родня могла дать хороший выкуп. При малейшей опасности многие быстренько перебирались по ту сторону шотландской границы – где, в общем, обитали примерно такие же отморозки. Одним словом, места были веселые.

Довольно долго английские короли просто-напросто не могли ничего поделать с этим британским подобием Запорожской Сечи – победить их можно было только серьезной военной силой. А собирать сильную армию и вести ее через всю Англию, до шотландской границы, чтобы осаждать там хорошо укрепленные замки и крепости, было бы чересчур затратным предприятием. К тому же подвластным королям землям «беспредельщики» не особенно и докучали, так что на них очень долго смотрели сквозь пальцы. Эту разгульную вольницу – и баронов Пограничья, и жителей «разбойничьих долин» – скрутила в бараний рог лишь королева Елизавета году примерно к 1570-му. Крутая была дама, кое в чем ничуть не уступавшая Ивану Грозному, с которым, кстати, состояла в довольно дружеских отношениях, основанных на взаимной выгоде.


Глава четвертая Сыщик, ищи вора! | Сыщик, ищи вора! Самые знаменитые разбойники России | Глава шестая Корсары Ивана Грозного