home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава десятая

Заворуи

Этим полюбившимся мне старинным русским словечком я в дальнейшем порой буду именовать людей, олицетворявших своей неприглядной персоной три головы этакого трехглавого дракона, именовавшиеся взятка, коррупция и казнокрадство (иногда каждую голову по отдельности, иногда все скопом).

Разумеется, этот дракоша – не сугубо российская зверушка. Точное время его появления на свет, как выразился бы дед Щукарь (кто незнаком с этим персонажем, гуглите, и вам воздастся), покрыто неизвестным мраком. Однако можно сказать уверенно: родился он, как только родились первые государства. Это прямо-таки закон природы: как только возникал государственный аппарат, как только появлялись (как бы они ни звались) официальные лица и чиновники, от которых зависело решение многих проблем, всегда и везде появлялся наш дракон и располагался надолго, со всем комфортом…

Естественно, он объявился и на Руси, как только она стала государством…

Сначала, как это у нас уже вошло в традицию, рассмотрим законы разных времен русской истории. «Русская правда», впервые классифицировавшая преступления и четко определившая наказания за них, дракона не поминает вовсе. Первое упоминание о нем встречается в летописях XIII века – митрополит Кирилл, глава русской церкви, проповедовал не только против «чародейства» и пьянства, но и против «мздоимства». «Мздоимством» назывались незаконные поборы и взятки, не влекущие за собой нарушения законов, «лихоимством» – взятка, нарушение законов как раз влекущая. Правда, проповеди митрополита имели целью, если можно так выразиться, чисто моральное воздействие, служили воспитательной мерой, но никогда и нигде проповеди духовных лиц, к какой бы религии они ни принадлежали, не останавливали заворуев всех времен и народов… Ну, разве что князь (или хан, или иной владыка), узнав о злоупотреблениях своего чиновного люда, осерчает и накажет своей властью, но это не имеет ничего общего с писаным законодательством.

Тот самый Судебник 1497 года, опять-таки четко квалифицирующий преступления и наказания, уже отмечает присутствие дракона, но для его усердных служителей наказаний не предусматривает никаких, только налагает запрет. Ну а запреты прекрасно умели обходить во все времена и под любыми широтами…

Судебник Ивана Грозного 1550 года впервые в русской юриспруденции уже вводит конкретные наказания, причем в зависимости от служебного положения попавшегося заворуя. Дьяка, виновного в том, что «дело запишет не по суду» или от кого посул (взятку. – А. Б.) взял, ждало тюремное заключение. Подьячего, уличенного в тех же грехах, подвергали упоминавшейся уже торговой казни – лупили кнутом на рыночной площади.

Скорее всего, это мало кого останавливало. Вслед за Судебником Грозный в 1561 году вводит Судную грамоту, касавшуюся исключительно судейских чиновников. Тут уже предусматривались кары покруче: «…судей казнити смертной казнью, а животы их (имущество. – А. Б.) отдавать тем, кто на них донес». Достоверно известно, что первым под эту грамоту угодил некий дьяк Судебного приказа, чье имя история, правда, не сохранила. Взятка по меркам последующих (да и нынешних) времен была прямо-таки смешной: всего-навсего жареный гусь, начиненный серебряными копейками. Запросы у судейского, надо полагать, были не особенно велики. Что его не спасло. Давно известно: когда начинается какая-то кампания, хуже всего приходится тем, кто попадает под раздачу первым. С дьяком обошлись согласно меркам того времени (не обязательно в Московии, наказания повсеместно царили крайне жестокие). В общем, дьяка издевательски спросили: «Вкусно ли гусиное мясо?» Потом поволокли на плаху. Сначала отрубили ноги до половины икр, затем руки выше локтя и только после этого снесли голову. Лично мне дьяка чуточку жалко – принять столь мучительную смерть из-за какого-то гуся, пусть и начиненного серебром… Я бы ограничился тюрьмой или кнутом.

Как, по-вашему, Судная грамота искоренила дракона? Правильно, лишь чуточку шкуру поцарапала…

Соборное уложение 1649 года вводит понятие, которое сегодня именуется должностным преступлением: взяточничество, вымогательство, незаконные поборы, несправедливое решение судебного дела (обусловленное не только взяткой или иной корыстью, но и личной неприязнью), фальсификация официальных документов, искажения в денежных бумагах. Спектр наказаний опять-таки был широким – от тюрьмы и кнута до смертной казни. Дракон похихикивал в сторонке, пребывая в полном здравии…

Петр I в 1714 году издал новый «судебник», называвшийся «Воинский артикул». Вопреки названию, он касался не только военных, но и всех «штатских» чиновников. Суровой каре подлежали прежние должностные преступления, упомянутые в Соборном уложении, а вдобавок в отдельный вид преступлений выделялось казнокрадство – посягательство на казенные деньги. «Кто его величества или государственные деньги в руках имея, из оных несколько утаит, украдет и к своей пользе потребит, оный живота (опять-таки имущества. – А. Б.) лишится и имеет быть повешен». Борьбе с казнокрадством Петр придавал такое значение, что особым указом 1715 года предписал о хищениях из казны доносить либо ему лично, либо через дежурного при нем офицера.

Однако именно во времена правления Петра дракон наел-таки морды, что не в любую дверь пролазили, – при Петре три вида преступлений, которым посвящена эта глава, принимали порой прямо-таки фантастический по сравнению с прежними временами размах…

Как известно, незнание законов не освобождает от ответственности, но и знание законов ничуть не мешает преступлениям и произволу. Чтобы кто-то не вздумал считать произвол исключительно русской особенностью, чуть отвлечемся от главной темы и ненадолго отправимся за границу. Конкретно – во Францию первой трети XVII века.

В мемуарах реального д’Артаньяна описан крайне интересный случай – беда, приключившаяся с юным гасконцем по дороге в Париж за удачей. Дюма ее превратил в стычку с графом Рошфором в Менге, а в реальности дело обстояло совершенно иначе.

Где-то между Блуа и Орлеаном, в небольшом городишке Сен-Дье, некий местный дворянин (в точности как Рошфор в романе) очень уж презрительно оглядел неказистого паренька д’Артаньяна и отпустил несколько насмешливых замечаний своим спутникам. Гасконец кубарем скатился с седла и выхватил шпагу. Дворянин повернулся спиной и посоветовал катиться своей дорогой, нисколько не собираясь дуэлировать, что опять-таки было выражением крайнего презрения. Гасконец в сердцах два или три раза приложил ему шпагой по голове – плашмя, так что никаких ранений не нанес.

Далее – почти по роману. Четверо спутников дворянина кинулись на нашего героя с палками, сбили на землю, выбили шпагу, отколошматили палками, разбив голову в кровь. После чего тому вновь посоветовали убираться к чертовой матери. Плохо они знали гасконцев… Д’Артаньян, придя в себя, разразился новыми оскорблениями и угрозами (как многие бы на его месте). Тогда по приказу дворянина сломали шпагу гасконца (для пущего позора), а самого отволокли в тюрьму.

Немаловажное уточнение: в те времена во Франции уже существовали и хорошо проработанные законы, и королевские чиновники на местах, следившие за их исполнением. А означенный дворянин не занимал никакой должности и уж тем более не имел права никого арестовывать. Однако он был местным «олигархом» наподобие сказочного маркиза Карабаса: куда ни глянь – повсюду его земли, пастбища, сенокосные луга и прочая благодать…

Далее все происходило формально по закону, а по сути творили чистейшей воды произвол. Гасконца потащили в суд, где свидетели с честными глазами хором заявили, что именно этот заезжий молодчик был зачинщиком скандала и драки. «Басманное правосудие» с французским акцентом…

Конкретного приговора, правда, не вынесли (видимо, даже для «карманных» судей это было чересчур), но все судебные издержки возложили на д’Артаньяна как на виновную сторону. И отправили за решетку, пока не расплатится полностью. Чтобы их покрыть, у гасконца отобрали скромную сумму денег, которые отец едва наскреб, продали его неказистого конька, скромный багаж (заодно, видимо, из чистой вредности забрали, да так и не вернули то самое рекомендательное письмо от отца к де Тревилю, существовавшее в реальности).

Всего этого не хватило – и гасконца оставили в тюрьме, пока кто-нибудь из знакомых не приедет и не выкупит. Откуда у нищего, по сути, юнца, такие знакомые? «На нарах» он проторчал два с половиной месяца, и неизвестно, сколько бы сидел еще, не возьмись его выручать другой местный дворянин (по каким-то своим личным причинам люто ненавидевший «олигарха») и тамошний кюре, сиречь приходский священник (тоже, видимо, не питавший к «олигарху» особенной любви). Кюре убедил судейских, что юноша беден как церковная мышь, денежной помощи ждать просто неоткуда, так что держать его за решеткой бессмысленно – все равно не будет и ломаного гроша. Гасконца выпустили. Дворянин занял ему денег на дорогу, и в Париж д’Артаньян, вопреки Дюма, въехал в наемной карете, без шпаги и даже смены белья… Такие дела, как любил выражаться Курт Воннегут.

Вернемся на родину и подробно рассмотрим, как жил-поживал наш дракон в течение нескольких столетий.

До Ивана Грозного воеводам, назначавшимся в те или иные области, жалованья не платили вообще – в общем-то, по вполне уважительной причине: из-за скудности великокняжеской казны. А посему в указах о назначении прямо-таки с детским простодушием писалось: такого-то (чаще всего боярина или князя) «посадить на кормление». Чтобы, стало быть, кормился за счет подвластного населения. Как легко догадаться, воевода при малейшей возможности драл с правого и виноватого, с живого и с мертвого. Жаловаться на него можно было исключительно в Боярский суд – а члены сего учреждения, имевшего больше прав, чем нынешний Верховный суд, ничуть не горели желанием хоть в малейшей степени ущемлять «братьев по классу». Так что все жалобы клали под сукно. Чуть больше пользы (но ненамного) приносили челобитные великому князю – но до него нужно было еще добраться… В общем, жили скорее «по понятиям», чем по законам. Обнаглели настолько, что после смерти матери Ивана Грозного Елены Глинской (правившей Великим княжеством Московским после смерти мужа) бояре растащили государственную казну. Причем не под покровом ночи, а средь бела дня волокли мешки с деньгами, золотой и серебряной посудой, мехами. Правда, кое-какие меры предосторожности все же приняли: драгоценную посуду перелили в новые изделия, на которых велели выгравировать имена своих предков – фамильное серебро-злато, и точка!

Выросший, получивший реальную власть и ничего не забывший Иван Васильевич отомстил очень даже неслабо. Судебник 1550 года помимо прочего навел порядок в управлении государством. Раньше система управления была рыхлой, и слишком многое замыкалось на великого князя, руководствовавшегося теми или иными насущными потребностями. Так что один и тот же боярин или князь мог, скажем, сегодня отправиться послом за границу, по возвращении направлен руководить ловлей разбойников в знаменитых Муромских лесах, а потом оказывался «переброшен» на присмотр за литьем пушек. В зависимости от того, что было актуальным на данный момент.

Грозный отстроил «вертикаль власти» – систему «приказов», аналогов современных министерств, занимавшихся тем или иным, и строго определенными областями жизни, о чем мы подробно уже говорили. Но главное, Судебник нанес поистине страшный удар по системе «кормления». Кое-где «кормление» было отменено вообще, и воевод посадили на жалованье, кое-где сохранилось (но через несколько лет было отменено повсеместно). Однако везде были созданы органы жесткого контроля над воеводами со стороны выборных людей. Несмотря на все свое тиранство (впрочем, весьма и весьма преувеличенное «черными легендами»), Грозный ввел явные зачатки демократии. Избираемые при нем голосованием «земские старосты», «губные старосты» и «целовальники» занимались самым широким кругом вопросов местного самоуправления, участвовали в судебных разбирательствах, вообще контролировали воевод законным образом, с помощью соответствующих статей Судебника. К примеру, теперь воевода не мог просто так, одной своей волей отправить в тюрьму кого ему заблагорассудится – арестованного следовало сначала представить выборным и подробно изложить обстоятельства дела, а там уж исключительно выборные решали, сажать человека за решетку или отпустить. Если это не демократия, не знаю, какой вам еще демократии нужно…

Даже в тогдашней Англии (будем справедливы, кое в чем касательно прав и свобод шагавшей впереди всей остальной Европы) не существовало ничего подобного. Для сравнения: еще в XVIII веке в Англии местный сквайр, самый крупный землевладелец, сплошь и рядом занимал посты и местного священника, и члена парламента, и местного судьи, и местного шерифа (в отличие от появившихся гораздо позже американских, английские шерифы занимались не только ловлей преступников – были управленцами с широким кругом обязанностей и большими полномочиями). Читатель сам может догадаться, каким трудным делом было тягаться с таким даже заядлым правдолюбцем…

Особые статьи Судебника запрещали воеводам препятствовать деятельности всех выборных, а самих воевод, согласно другим статьям, можно было законным образом привлекать к суду за произвол, взяточничество и волокиту. И частенько привлекали – благо выборные имели право «сигнализировать в центр» о любых злоупотреблениях воевод. И пользовались им часто. Кроме тяги к справедливости, тут, надо полагать, играл роль и чисто человеческий фактор: людям «простого звания» наверняка было приятно знать, что они в состоянии надзирать за боярами и князьями, на которых совсем недавно и глаза-то боялись поднять. И потому бдили недреманно.

Разумеется, все эти меры не могли полностью истребить нашего дракона, но шкуру ему опалили изрядно. Воеводы по-прежнему при удобном случае, как говорится в знаменитой кинокомедии, путали личную шерсть с государственной, но теперь действовать приходилось с превеликой оглядкой, и там, где прежде без особого труда могли смахнуть в карман с полсотни рублей, приходилось довольствоваться одним-единственным рубликом. Примерно так обстояло.

К сожалению, после Смутного времени и воцарения династии Романовых созданная Грозным система выборных хотя и сохранялась, но крайне ослабла – к радости заворуев. Взятки в приказах брали практически в открытую. Есть интересная картина дореволюционного художника (к великому сожалению, запамятовал фамилию и название, видел в детстве репродукцию), как раз и изображающая обычный рабочий день одного из приказов (его название не приведено, но это не имеет значения – везде творилось то же самое). Перед мелким чиновничком вроде рядового писца толпятся просители со скромными подношениями натурой – кто принес живого гуся в корзинке, кто держит мешочки и кулечки, явно с какой-то провизией. Но подобные скромные взятки – для мелкоты. Чем выше стоял на служебной лестнице тогдашний чиновник, тем крупнее была взятка, деньги за «решение вопроса» требовались приличные, а если уж брали провизией, то не менее чем возами – битую птицу, сушеную рыбу, свежевыловленных карасей, которые ох как вкусны в сметане…

Именно тогда и родились пословицы: «На посуле, как на стуле», «Подьячий любит поднос горячий» («посулами» и «подносами», как легко догадаться, именовались взятки).

Воеводы вновь, как до Грозного, драли и с живого, и с мертвого: вымогали взятки, вопреки царскому указу вводили дополнительные незаконные налоги (шедшие в их карман целиком), завышали цену на продаваемые товары, смахивая разницу тоже к себе в карман. Иногда их все же наказывали, как случилось с воеводой города Сольвычегодска Левашовым. Едва прибыв к месту службы, он потребовал от жителей регулярный взнос в полтораста рублей «за приезд и харчи». Причем проявил изрядную изобретательность: не просто вымогал, а ссылался на некий «царский писаный наказ», якобы позволявший ему именно так поступать. Самого «наказа» он, однако, никому не показывал – поскольку его не существовало в природе, а подделывать «царскую бумагу» не рискнул бы ни один заворуй. За такое любой, будь он хоть боярин, хоть князь, мог получить по полной программе, вплоть до «высшей меры» – это было бы уже не уголовным преступлением, а политическим, каравшимся с особой суровостью…

Впоследствии Левашов настолько всех достал вымогательством, что началось открытое массовое возмущение, едва ли не бунт. Тогда только вмешалась Москва, но воеводу всего-навсего «освободили от занимаемой должности». Однако подобные всеобщие возмущения были редки, народ в основном либо кряхтел и терпел, либо сочинял жалостные челобитные, чаще всего никому и ничем не помогавшие…

Однако, как бы ни лихоимствовали и ни куролесили воеводы в европейской части России, им никогда не удавалось действовать с таким размахом и получать такую выгоду, как их сибирским коллегам…

Размаху способствовала удаленность от высокого начальства. В иные отдаленные районы ехали годами. Гораздо позже, при Елизавете Петровне, на Камчатку послали специального человека, чтобы он привез в Петербург «шесть пригожих девок камчадальских». Видимо, для очередного маскарада. Еще со времен Анны Иоанновны в большой моде были уличные шествия, в которых участие принимали «инородцы» – в своих национальных одеждах, на санях, запряженных оленями или собаками. Зрелища эти собирали толпы народа (и, конечно, всех городских карманников). Посланец императрицы наверняка ехал со всей возможной в те времена скоростью – и все равно путешествие на Камчатку и обратно заняло у него шесть лет…

В XVII веке передвигались еще медленнее. Пока очередная жалоба на воеводский произвол доползет до Москвы, пока там примут решение, пока царский осуждающий указ (если только он последует) прибудет на место… К тому же при тогдашних вольных нравах везущего челобитную лихие молодцы воеводы могли запросто перехватить на большой дороге, после чего бесследно исчезали и челобитная, и сам челобитчик. Уж если опять-таки гораздо позже, при Анне, отправленный из столицы расследовать злоупотребления уральских заводчиков ревизор (причем в высоком, едва ли не генеральском чине) попросту пропал без вести, словно растаял в воздухе, и следствие так и не нашло концов… В XVII веке такие вещи проскакивали еще проще: как у нас говорят, закон – тайга, прокурор – медведь…

А причина выгоды, не снившейся «российским» воеводам, заключена в волшебном слове: «меха». Во-первых, разница в рыночной цене на них в Сибири и в России была просто фантастической. Причем по закону. Достаточно одного примера: сохранился документ о том, что служилый человек «Семен Иванов сын Дежнев» купил у торговца Сысолятина самым законным образом тринадцать собольих шкурок, заплатив тринадцать алтын, то есть по алтыну за шкурку.

Дежнев – тот самый знаменитый первопроходец. Алтын – три копейки серебром. Зато в России одна соболья шкурка в зависимости от качества (выше всего ценились «вороные», то есть сплошь черные соболя) стоила уже от двадцати до двухсот рублей. Для сравнения – немного о зарплатах и ценах. Подьячий (не рядовой писец, но и не особенно высокий чин) получал жалованья двенадцать рублей в год. Нянька малолетней царевны Софьи, как и следовало ожидать, побольше – полсотни. Пуд муки стоил 15 копеек (то есть по сибирским ценам за эти деньги можно было купить пять соболей). Хороший железный топор – тридцать копеек, корова – от трех до пяти рублей. За пять рублей можно было купить и крестьянскую избу «на вывоз» (их тогда продавали уже полностью готовыми, покупателю оставалось разобрать покупку, привезти в свое село и собрать вновь).

Теперь понимаете, какую прибыль можно было получить даже от мелких сделок наподобие дежневской? Человек, привезший из Сибири десяток шкурок (особенно высокого качества), мог обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь: боярской роскоши себе не завел бы, но мог купить хорошее поместье. А если шкурок – сотня? Две? А если заворуй-воевода прослужил в Сибири достаточно долго?

Русские меха тогда потоком шли на экспорт, были чем-то вроде сегодняшнего доллара и порой ценились наравне с золотом. Именно доходы от экспорта пушнины помогли в короткие сроки поднять страну, чуть ли не дочиста разоренную Смутным временем. В 1660 году чуть меньше половины дохода ежегодного государственной казны составляли как раз меха. Причем – не одни соболя с горностаями. Это в России и тогда, и в последующие столетия белка ценилась невысоко, так что в беличьих шапках ходили «справные» крестьяне, а их жены – в беличьих шубейках, и это отнюдь не считалось роскошью. А вот в Европе беличьи шкурки ценились гораздо дороже. И во Франции, и в других королевствах, герцогствах и прочих феодальных владениях особыми указами ношение мехов, в том числе и беличьих, было признано привилегией исключительно «благородных» – дворянства и духовенства. Дело уже было не в холодах, а в принципе: право на мех имеет только благородный. Если супружница человека из «неблагородного» сословия рисковала появиться на людях в одежде, украшенной хотя бы беличьим мехом, ее моментально хватали, мех срезали, а с мужа сдирали немалый штраф, чтобы знал свое место…

Если в поминавшемся 1660 году доход казны от продажи сибирских мехов составил 600 000 рублей, сколько же осело в закромах воевод и других чиновников? Точных цифр мы, конечно, никогда не узнаем, но суммы должны были быть огромные.

Меха и составляли главную статью незаконного воеводского дохода. Собирая с «инородцев» ясак, они немало драли «сверх нормы», в свою пользу, – и эта милая традиция, перешедшая по наследству к губернаторам, сохранялась до революции. Механизм отлично описан в романе Валентина Пикуля «Богатство», с максимальным приближением к реальности (дело там происходит в 1904 году, но методы совершенно те же, что и в XVIII столетии).

Кроме того, меха добывали и вольные охотники, в Америке их называли трапперами. Однако по закону отправиться на пушной промысел можно было, только получив у воеводы «лицензию». По-моему, не найдется наивных людей, полагающих, что воеводы эти «лицензии» выдавали бесплатно…

А еще воеводы брали (и вымогали) взятки при малейшей возможности – в том числе и за выплату жалованья всевозможным служилым людям вовремя и сполна. А то и просто это жалованье присваивали самым беззастенчивым образом. Поминавшаяся уже томская парочка «Матвей да Семен» в таких размерах присваивала стрелецкое жалованье и «хлебное довольствие» (зерно), что из сотни томских казаков в конце концов тридцать «от тех насильств утекли неведомо куды». Еще по дороге к новому месту службы в Томске эта парочка принялась ясачных инородцев «пытками пытати», отбирая все подчистую – кроме мехов рыбу, масло и другую провизию, даже домашних собак (на шкуры, видимо). А обосновавшись в Томске, помимо прочего обращали «инородцев» в холопов, а то и торговали ими, как неграми в Америке, – хотя и то и другое было вопиющим нарушением писаных законов. Вовсе уж отмороженные, как упоминалось, собирали ватаги головорезов и грабили торговые караваны.

От воевод не отставали и подчиненные – насколько удавалось. Не случайно очень быстро после начала широкого освоения Сибири грянул царский указ о правилах поведения для даже не вернувшихся воевод, а рядовых «служилых» людей, приехавших с собранным ясаком или отчетами о новых географических открытиях. Им наистрожайшим образом, под угрозой нешуточных кар запрещалось «воровати в городах и селах, бражничать в кабаках, на деньги играти в карты и зернь (кости. – А. Б.)». Если уж понадобился специальный царский указ, вернувшиеся из Сибири, полагаю, в массовом порядке оттягивались по полной программе…

Мало того, в городе Верхотурье (который в те времена было просто невозможно объехать окольными путями, возвращаясь в Россию) устроили настоящий контрольно-пропускной пункт. Воеводой туда посадили Ивана Толстоухова, имевшего репутацию надежного и честного человека. Люди Толстоухова форменным образом трясли багаж возвращавшихся, тщательно обыскивая и выясняя, не нажили ли те мехов или денег «какой-либо неправдою». Это касалось всех, а вот воевод, отработавших свои сроки, досматривал сам Толстоухов с особенным тщанием: уж их-то репутация всем была прекрасно известна…

Правда, сибирским воеводам все же приходилось действовать с гораздо большей оглядкой, чем их российским коллегам. В отличие от россиян, сибиряки не знали крепостного права, отличались гораздо большим чувством собственного достоинства и на бунт поднимались легко. Даже гораздо позже, в 1848 году, когда ездивший с какой-то инспекцией довольно высокопоставленный чиновник в Енисейской губернии вздумал разговаривать с местными так непочтительно, как привык в России с крестьянами, реакция моментально последовала жесткая: сопровождавшим высокого гостя чиновникам и казакам набили морды и искупали в реке. Самого не тронули – но, повертев кулаками у носа, простым русским языком объяснили, что тут не Россия, тут и не такие павлины-мавлины запросто без вести пропадали…

В России подобное наверняка кончилось бы приездом карательного отряда и всеобщей поркой. А вот в Сибири обошлось без всяких последствий – местная специфика-с…

В общем, история Сибири буквально пестрит известиями о серьезных бунтах как ясачных инородцев, так и русского населения. В 1626 году жители Енисейского острога (впоследствии – город Енисейск) драли местного воеводу Ошанина (уж не предка ли знаменитого в советские времена автора эстрадных песен?) за бороду и всерьез собирались прикончить к чертовой матери. Воевода спасся от смерти только тем, что целовал крест, обещая более «жесточи не чинить». И наверняка старался потом не зарываться – во второй раз могли и не помиловать…

В Красноярске, уже в 1695 году, воевода настолько задрал жителей полным беспределом, что его привели на берег Енисея, посадили в лодку, отпихнули ее от берега и посоветовали никогда больше не возвращаться, если жизнь дорога. Пока известия об этом дошли до Москвы, пока назначали нового воеводу (причем ни о каких наказаниях бунтовщикам речь не шла), пока он добрался к новому месту службы, Красноярск пять лет жил вообще без воеводы, местным самоуправлением – и ничего страшного не случилось, не было никакой анархии, как-то жили.

О судьбе идиллически отплывшего в лодочке воеводы мне ничего не известно, но он наверняка остался в живых: в паре сотен верст выше по течению располагался город Енисейск, когда-то бывший гораздо больше и богаче Красноярска. Именно через него проходил в свое время главный торговый путь из России в Сибирь и сопредельные азиатские страны, а потому там и шумели богатые ярмарки, там селились купцы, возводились величественные кирпичные дома, церкви (многие сохранились до сих пор). И центр управления губернией располагался там же, отчего она стала именоваться Енисейской. Это потом главный маршрут пошел через Красноярск, куда автоматически переместились ярмарки, купцы и капиталы, а также губернатор, – а Енисейск захирел. В общем, воевода наверняка доплыл до Енисейска – дело происходило летом, когда на Енисее крайне редки бури с небольшими штормами…

И напоследок не в первый раз замечу: беспредел, творившийся государевыми наместниками отдаленных провинций вроде Сибири и Дальнего Востока, – опять-таки не чисто российская специфика. Взять, например, губернаторов испанских колоний в Америке, поголовно благородных донов из знатных родов. Эти тоже не промахивались мимо собственного кармана, правда, на свой манер. Они тоже брали взятки и всячески лихоимствовали, но главный доход извлекали из… набегов английских и прочих пиратов на свои территории. Вот именно. Благородные доны, составляя в Мадрид отчеты об очередном нападении «собак-еретиков», безбожно завышали убытки – а разницу, понятно, присваивали, и весьма немалую. Это им так и сошло с рук – все вскрылось только в двадцатом веке, когда один дотошный историк взялся старательно сравнивать отчеты губернаторов и грузоподъемность кораблей того времени. После долгого изучения тех и других неопровержимо доказал: если бы пираты грузили на свои корабли столько денег и ценного добра, сколько указывали в отчетах губернаторы, корабли тонули бы еще в гавани…

Вернемся к нашему трехглавому дракону. В свое время великий наш поэт Федор Тютчев совершенно справедливо выразился: «Русская история до Петра Великого – сплошная панихида, а после – одно уголовное дело». Насчет первого он, по-моему, был не вполне прав, а вот насчет второго…

В царствование Петра взяточничество, коррупция и казнокрадство приобрели невиданный прежде размах. Сохранился рассказ о том, как государь, окончательно выведенный из себя воровством, велел генерал-прокурору Ягужинскому составить новый указ – если сумма украденного достаточна для покупки должного куска веревки, веревку купить и виновного на ней повесить. На что Ягужинский (сам не без грехов) ответил:

– Тогда ты, государь, останешься вовсе без подданных. Все мы воруем, разве что одни поменьше, другие побольше…

Это, несомненно, не более чем исторический анекдот, плод народной фантазии, но он очень точно передает суть происходившего. Как частенько бывает именно в бурные, переломные моменты истории, воровали едва ли не все, кто имел к тому возможность, сверху донизу. Воровали так, что то время навсегда останется в этом смысле непревзойденным национальным рекордом, многократно превосходившим по размаху и суммам даже наши лихие девяностые…

Место главного российского вора и казнокрада, без всяких дискуссий, занимает Александр Данилович Меншиков, любимец Петра, единственный в России получивший от императора герцогский титул. Самая вороватая – и самая высокопоставленная после императора персона Российской империи. На закате карьеры полный титул Меншикова писался так: «Светлейший Святого Римского (Священной Римской империи. – А. Б.) князь и герцог Ижорский, в Дубровне, Горы-Горках и Почепе граф, наследный господин Арининбургский (черт его знает, где это. – А. Б.) и Батуринский, его императорского величества всероссийского над войсками командующий генералиссимус, верховный тайный действительный советник, государственной Военной коллегии президент (военный министр. – А. Б.), генерал-губернатор губернии Санкт-Петербургской, полковник Преображенской лейб-гвардии, полковник над тремя полками, капитан компании бомбардирской, от флота всероссийского вице-адмирал белого флага, кавалер орденов Святого апостола Андрея Первозванного, датского Слона, польского Белого и прусского Черного орлов и Святого Александра Невского кавалер Александр Данилович Меншиков». Добавлю от себя: еще и член британского Королевского научного общества (тогдашней Академии наук). Вот зачем Данилычу еще и это понадобилось, лично я понять решительно не в состоянии – для коллекции, что ли? Ведь никакой материальной выгоды…

Покойный Березовский перед Меншиковым – кутенок… Даже сравнивать смешно. Подробно рассказывать обо всех «свершениях» светлейшего князя («светлейший» князь считался выше по положению, чем «просто» князь) пришлось бы слишком долго, нужно оставить место и для других, поэтому изложение будет достаточно кратким.

Начнем с того, что свое астрономическое по тогдашним (и не только) меркам состояние Меншиков сколачивал самыми разными путями, используя все возможности, какие только подворачивались. Брал взятки, благо имел к тому полную возможность как обладатель многих высоких постов. Крал казенные деньги – как в случае с Обводным каналом от Волхова к истоку Невы. Строительство (и, соответственно, возможность распоряжаться крупными казенными суммами) поручили именно ему в 1718 году. Кончилось дело тем, что от голода и болезней умерли семь тысяч рабочих, канал оказался заброшен, зато два миллиона казенных денег неведомо куда испарились – вы уже догадались куда? (Канал достроит только в 1732 году фельдмаршал Миних.)

По тогдашним законам торговля зерном на экспорт оставалась исключительно государственной монополией, а любое частное лицо, рискнувшее бы ею заняться, подлежало смертной казни. Однако Меншиков через своих оборотистых агентов в Амстердаме братьев Соловьевых (принимавших участие во многих махинациях светлейшего) вел крупную торговлю зерном с заграницей. И ничего, прокатило, как в большинстве случаев…

Пользуясь своей властью, при любом удобном случае присваивал земли с крестьянами, села, вотчины, выморочное (не имевшее наследников) имущество, оттяпал у почепских казаков изрядные земельные участки. Кое-какие земельные пожалования попросту выпросил у императора.

Через подставных лиц поставлял в армию провиант (как правило, весьма низкого качества), мундирное сукно (порой гнилое, так что мундиры буквально расползались после нескольких дней ношения). В те времена еще не додумались сплавлять в армию солдатскую обувь с картонной подошвой (как это имело место в Австро-Венгрии во время Первой мировой) – а то бы светлейший и этой статьи неправедного дохода не упустил.

Часть доходов он вроде бы получал от вполне законной коммерческой деятельности – металлургические заводы, рыбные промыслы, горнорудное дело. Но все эти предприятия он не на свои деньги заводил, а попросту «приватизировал», пользуясь служебным положением. Еще в 1702 году Меншиков стал руководить созданной в Ингерманландии (Ингерманландия, или Ингрия, или Ижорская земля, – отнятые у шведов территории между Ладогой, Невой и Финским заливом) Ижорской канцелярией. Несмотря на свое название, канцелярия эта занималась не только ижорскими делами – экономикой всей России. Отсюда и немалый «административный ресурс», позволявший неплохо нажиться на «легальном бизнесе».

Что еще? Покрывал раскольников и беглых крестьян, за плату позволяя им селиться на своих землях.

Никак нельзя сказать, что он пользовался полной безнаказанностью: очень уж широко размахнулся, многое не могло пройти незамеченным, поступали жалобы от пострадавших, которые порой использовали недоброжелатели Меншикова. Да и «силовые структуры» собрали богатый материал… А русская разведка в Амстердаме выяснила немало интересного о брательниках Соловьевых…

Меншиков, кстати, был первым русским заворуем, кто додумался «выводить бабки в офшоры», – через тех же Соловьевых перевел крупные капиталы в лондонские и амстердамские банки.

Порой его все же удавалось прищемить. Захваченные у почепских казаков земли пришлось вернуть. Вскрылась зерноторговля с заграницей, но вместо смертной казни Меншикова приговорили сдать в казну выручку – примерно полтора миллиона. За махинации с хлебными подрядами уже в России предъявили иск, составлявший около ста пятидесяти тысяч рублей. Однако ни в первом, ни во втором случае большей части предназначенных к взысканию денег казна так и не получила – Меншиков как-то ухитрялся отделываться выплатой гораздо меньших сумм. Пытались судить и Соловьевых, но они в конце концов вывернулись, надо полагать, не без помощи Меншикова, в чьи интересы никак не входило, чтобы развязали язык люди, слишком много знавшие о его крупных махинациях…

Не раз Петр, выведенный из себя злоупотреблениями своего любимца, применял «внесудебные» методы: попросту чувствительно охаживал светлейшего своей знаменитой тростью, больше похожей на дубину, но уж такие пустяки можно было пережить…

Почти одиннадцать лет, с 1714 года и до смерти Петра, Меншиков постоянно находился под следствием по самым разным делам, но всякий раз как-то выкручивался. Правда, незадолго до своей смерти Петр все же снял Меншикова с нескольких высоких постов, однако, даже если и собирался применить более крутые меры, попросту не успел…

После смерти Петра Меншиков воспрянул. Писаного завещания, кому надлежит наследовать трон, Петр не оставил. И когда Сенат собрался на заседание, чтобы решить, как теперь быть, как жить дальше, кому править, во дворе затрещали гвардейские барабаны. Оказалось, у здания Сената стоят Преображенский и Семеновский полки с примкнутыми штыками. Очень скоро в зал, где заседали сенаторы, ввалился Меншиков с обнаженной шпагой в сопровождении оравы гвардейских офицеров помянутых полков. И объявил: в народе есть мнение «посадить на царство» овдовевшую императрицу Екатерину. А представители народа – вот они: и сам Меншиков с гвардейцами, и те два полка, что выстроились во дворе. Разве мало электората?

Сопровождавшие Меншикова гвардейцы довольно громко поддержали «главного народного представителя», простым русским языком объясняя, что они сделают с теми врагами демократии, кто станет противиться народному волеизъявлению. Впрочем, они не собирались особенно лютовать, обещая лишь порасшибать головы и ноги выдернуть. Зато сам Меншиков (есть свидетельства очевидцев) уточнил: «Насмерть пришибем, мать вашу!»

Вообще-то сенаторы собирались возвести на престол внука Петра I и его полного тезку – малолетнего Петра Алексеевича, сына убитого царевича Алексея. По очень простой причине: он был самого что ни на есть благородного происхождения, без малейшего изъяна в родословной (бабушка – Евдокия Лопухина, из старого боярского рода, мать – София Шарлотта, дочь герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского). Меж тем Екатерина (о чем каждая собака знала) – особа крайне мутного происхождения, взятая в плен при штурме Нарвы, и сначала ее валяли драгуны под телегами, потом в более комфортных условиях пользовала парочка высокопоставленных военачальников, потом Меншиков, а уж от светлейшего она попала к Петру. Очень уж неуместно было возводить на трон Российской империи дамочку столь непонятного происхождения и столь бурной биографии.

Однако «народные представители», как те, кто явился на заседание Сената, так и те, кто стоял во дворе, выглядели крайне убедительно, а приводимые ими аргументы производили впечатление… Единственный, кто попытался что-то вякнуть, – князь Репнин, сказавший, что он как-никак фельдмаршал, командующий всей русской армией, в том числе и гвардией, и явление сюда преображенцев и семеновцев есть вопиющее нарушение воинского устава и субординации.

На это один из спутников Меншикова, генерал Иван Бутурлин (подчиненный Репнина), невозмутимо ответил: гвардия сюда пришла по воле матушки императрицы, которой обязаны подчиняться все, в том числе и всякие там фельдмаршалы. Остальные вновь напомнили о значении демократии в современном обществе и тех последствиях, которые грозят антидемократическим силам в лице Сената (впрочем, кроме сенаторов в заседании участвовали и генералы, и высшие должностные лица Святейшего синода).

Самоубийц среди собравшихся не нашлось, и кандидатура Екатерины была утверждена самым что ни на есть демократическим голосованием: все голоса «за», нет ни единого «против», и воздержавшихся нет… Финита ля комедия!

И началось недолгое царствование Екатерины I, не представляющее для любителей истории никакого интереса: все шло как-то по инерции, ни шатко ни валко, реформы если и случались, то касались третьестепенных шестеренок государственного механизма. Разве что Екатерина издала неизвестно кем подсунутый указ, вводивший строгие правила кулачных боев: запрещалось закладывать в рукавицы какие бы то ни было тяжелые предметы (иные прохвосты рукавицы утяжеляли и подковами, и камнями, и кусками железа, хотя рисковали крепко – обычно изобличенных в таком били смертным боем обе стороны). Запрещалось также, войдя в раж, гоняться друг за другом с ножами (надо полагать, подобное неоднократно имело место). Шутки шутками, но это первые в русской истории писаные правила, касавшиеся проведения спортивных мероприятий. В июле этого года ему исполняется двести девяносто лет – чем не праздник для нынешней Федерации бокса?

Был еще один указ, того же года, не просто интересный – уникальный не только для российской истории. Но о нем – чуточку погодя. Да, еще во Францию, опять-таки неизвестно с чьей подачи, отправили русский торговый корабль – исключительно «для слуху народного, что русские корабли ходят во французские гавани». А в остальном – скучнейшее, ничем не примечательное царствование.

Зато Меншиков блаженствовал, как кот, которого надолго запивший повар оставил одного в кухне с ведром сметаны и кучей других вкусностей. Быстренько восстановив себя во всех прежних высоких должностях и получив вдобавок титул генералиссимуса (позволивший ему встать во главе всех вооруженных сил империи), он набивал карманы уже совершенно беззастенчиво. Императрицей он вертел, как хотел, но теперь никакого контроля за ним не было вообще. Врагов и недоброжелателей среди высших сановников имелось немало, но в этих условиях они ничего не могли с разгулявшимся Данилычем поделать, нереально было и пытаться…

Кто же мог предсказать, что Екатерина, процарствовав всего три года и один день, неожиданно умрет в сорок три года? Очень уж она любила венгерское вино и употребляла его регулярно, в таких количествах, что и железный организм не выдержал бы – а он у Екатерины был не такой…

На престол взошел тот самый внук Петра I, Петр II Алексеевич. Юному императору не было и двенадцати лет, так что Меншиков с его богатым опытом придворных интриг и теперь держался на плаву. Ему удалось даже сговорить за императора свою дочь Марию и добиться официального награждения своего сына Александра орденом Святой Екатерины, предназначенным исключительно для женщин. Поступок не вполне понятный – были и другие, чисто мужские ордена. По поводу такого награждения насчет Меншикова-младшего и императора поползли определенного рода слухи (безусловно, не имевшие под собой почвы – достоверно известно, что рано созревший император интересовался только девушками).

Потом Меншикову резко поплохело… К императору форменным образом присосался большой и влиятельный клан князей Долгоруких, занимавших высокие военные и гражданские посты. Действовали они – и весьма эффективно – через Ивана Долгорукого, несколькими годами старше Петра. Иван очень быстро стал закадычным другом императора, прямо-таки обожавшего фаворита: Меншиков, Остерман (канцлер, главный враг Меншикова) и другие сановники то приставали с занудными государственными делами, то настаивали на необходимости учиться. Зато князь Иван устраивал для Петра псовые охоты и прочие развлечения, в том числе развеселые пирушки, на которых сводил с доступными придворными красотками. Естественно, в таких условиях едва ли не каждый подросток предпочтет такого друга «скучным дядькам» с их нытьем насчет государственных дел и учебы. А если этот подросток к тому же сидит на троне Российской империи? И никто не смеет ему слова сказать поперек?

Впрочем, свою долю вносила и будущая императрица Елизавета Петровна, тетка Петра. В ту пору – восемнадцатилетняя принцесса, уже освоившая и пирушки, и амуры с гвардейскими офицерами. С племянником она частенько сиживала за бокалом, да вдобавок напропалую кокетничала.

Дошло до того, что Мария Меншикова получила полную отставку, и император всерьез собрался жениться на сестре Ивана Екатерине. Положение Меншикова пошатнулось, его недоброжелатели ждали только подходящего повода – и его дал сам Меншиков. Московские купцы поднесли в дар императору 5000 золотых – но в коридоре несших подносы с деньгами лакеев встретил Меншиков и, узнав, в чем дело, велел отнести деньги к нему, сказав что-то вроде: император слишком юн, что он в деньгах понимает? У меня, мол, целее будут…

Враги и недруги, радостно визжа, тут же побежали докладывать императору. Тот (хоть и юнец, но все же не дитя малое) на Меншикова осерчал, в сентябре 1727 года светлейшего арестовали и со всем семейством отправили в ссылку. Поначалу, правда, довольно мягкую: в Рязанскую губернию, позволив взять с собой целых 127 слуг и 33 повозки с разным добром. Но очень быстро, едва ли не на дороге в Рязань, тормознули, слуг и обоза лишили, отправив в забытую богом и людьми деревушку – примерно на тысячу километров севернее Тюмени (вероятнее всего, это была инициатива не императора, а Долгоруких). Там через два года умерли и сам Меншиков, и Мария.

Была создана специальная правительственная комиссия для учета всего, чем владел Меншиков. Насчитали немало земель, 90 000 крестьянских душ, шесть городов в личной собственности, 4 миллиона рублей наличностью, на миллион бриллиантов и других драгоценностей, три серебряных сервиза, каждый из 288 предметов, 105 пудов (1680 кг) золотой посуды. Ну, и парочка дворцов (один из них в 1957 году передали Эрмитажу, во втором, в Ораниенбауме, сейчас музей).

В казну из всей этой благодати не попало ни копеечки – все разошлось по рукам описывавших и конфисковывавших. Долгорукие приготовились жить очень красиво, но, на их беду, юный император внезапно умер от оспы. Елизавету легонько посторонили подальше от трона (в силу того же не вполне благородного происхождения), а на престол возвели племянницу покойного Петра I, дочь его брата, вполне благородную происхождением Анну Иоанновну, до того прозябавшую в роли вдовствующей герцогини крошечного герцогства Курляндского (это в Прибалтике). Ну, а у той были свои фавориты…

Долгоруких и некоторых других вельмож быстренько распихали по тюрьмам и ссылкам – разумеется, в соответствии с традициями эпохи ободрав как липку. Всесильным «первым после императрицы» лицом на десять лет стал Эрнст Иоганн Бирон – происхождения он был самого «подлого», собственно, не Бирон, а Бюрон (это потом он поменял одну буковку и стал уверять, что состоит в родстве со знаменитым во Франции родом Биронов). Однако он еще с курляндских времен был любовником и доверенным лицом Анны, каковым и остался в России. Соответственно, именно он занял и не существовавший, конечно, официально, но не ставший оттого менее прибыльным пост «главвора России».

Именно к нему и перешла большая часть конфискованного у Меншикова. И очень быстро именно он озаботился зарубежными банковскими вкладами Меншикова, составлявшими 9 миллионов рублей (что равнялось годовому доходу казны в последние годы жизни Петра I). Однако на все требования вернуть деньги и лондонские, и амстердамские банкиры отвечали, в общем, логично: уважаемые господа, это частные вклады, и забрать их может либо сам вкладчик, либо законные наследники…

Бирон сделал неглупый ход (правда, сам он был невеликого ума человеком, кто-то явно подсказал). К остававшимся в ссылке второй дочери и сыну Меншикова поехали «переговорщики». Предложение было не особенно и затейливое: ссыльных освободят и вернут в Петербург, девушку выдадут замуж за брата Бирона Густава, Александра-младшего тоже не обидят – если он как законный наследник выведет из заграниц батюшкины капиталы. Ссыльные, понятно, согласились. Вернувшиеся в Россию девять миллионов разделили прямо-таки по справедливости: восемь – в казну, один – Бирону. Густав на Меншиковой женился. Александра… с точки зрения Бирона, не обидели, а с его собственной – наверняка. Вернули ему земли с двумя тысячами крепостных душ, и только. Самые что ни на есть жалкие огрызки отцовского богатства (правда, по меркам того времени – неплохое состояние). Благородной души человеком был все же Бирон – мог и гроша ломаного не дать…

Стоп! Полный назад! Я как-то ухитрился проскочить мимо темы, интереснейшей самой по себе, – борьбе Петра I с трехглавым драконом. Поэтому ненадолго вернемся назад.

С коррупцией и казнокрадством Петр боролся особенно усердно – пожалуй, яростнее, чем со шведами. Дело было не в высокой морали, а в государственных интересах – из-за проказ сиятельных заворуев (имевших к тому же привычку присваивать изрядную часть налогов, которые они собирали согласно должности) государственная казна порой оказывалась пуста. Совершенно. Как лунная поверхность. Один многозначительный пример: как-то пришла пора выплачивать очередную субсидию польскому королю Августу Саксонскому Сильному, главному радетелю русских интересов в Польше (как легко догадаются циники, король это делал не из любви к России, а за приличную денежку). Ситуация пиковая: в казне ни копейки, а платить необходимо – иначе Август, чего доброго, может без зазрения совести запродаться кому-то другому. Петр забрал наличность у тех ведомств, где она имелась, занял деньги у Троицкого монастыря и богатого купца Филатьева. Все равно не хватало – и, чтобы набрать нужную сумму, царю пришлось одолжить у Меншикова 420 золотых…

В таких условиях жизнь заставит воевать с коррупцией насмерть… От разогнанного Сыскного приказа, чьи жалкие остатки были распиханы по разным ведомствам, толку ждать не приходилось. Петр пытался испробовать и чисто воспитательные меры: ввел положение, по которому, согласно знаменитой Табели о рангах (именно так, в женском роде, это слово тогда и писалось), с определенного чина давалось личное дворянство, а там и потомственное. Отчего-то Петр полагал, что, ставши дворянами, чиновная братия будет меньше воровать и меньше брать взяток. Получилось с точностью до наоборот – новоявленные дворяне теперь и взяток вымогали больше (они ж дворяне, а не кто-нибудь, должны почет иметь!), и воровали покруче…

Справедливости ради замечу, что порой провинциальная чиновничья братия брала взятки не из алчности, а ради того, чтобы не умереть от голода. «Задержки зарплаты» из-за пустой казны были такими, что не снились и в наши лихие 90-е. В 1720 году архангельские чиновники жаловались в столицу, что еще не получали жалованья… за 1717 год! Доходило до сущих курьезов: когда в одну из провинций приехали ревизоры, чтобы расследовать дела бравших взятки с крестьян чиновников, на защиту подозреваемых грудью встали… сами крестьяне! Заявили категорически: никто у них ничего не вымогал, они по собственной воле приносили то провизию, то немного денег, видя, что чиновники, их жены и дети форменным образом могут помереть с голоду – а ведь христианские души, жалко…

Однако превеликое множество сановного народа воровало отнюдь не от голода… Одной из отчаянных попыток Петра хоть как-то поправить дело стало создание в 1711 году Приказа фискальных дел. Пятьсот фискалов с обер-фискалом во главе занимались исключительно тем, что старательно выискивали сведения о злоупотреблениях и доносили о них «наверх».

Увы, увы… Несмотря на «отдельные успехи», частенько замешаны в разных злоупотреблениях оказывались и сами фискалы – в полном соответствии со старым древнеримским изречением: «Кто охранит хранителей?» Тем более что фискалы были поставлены в очень уж выгодные условия с самого начала: даже если донос фискала оказывался ложным, сделанным по корысти или личной неприязни, никаких мер к нему не принималось, велено было считать, что человек поступил так «сглупа».

Да вдобавок рыба имеет свойство гнить с головы… Первым обер-фискалом стал Алексей Нестеров, человек вроде бы честный и принципиальный – однажды, не дрогнув сердцем, отправил за решетку серьезно преступившего закон собственного сына. Однако буквально через пару-тройку лет грянул царский указ о Нестерове, из которого следовало, что: «1. Будучи обер-фискалом, не только за другими противных дел (то есть нарушений закона. – А. Б.) не смотрел, но и сам из взятков и по дружбе многое в делах упущение делал. 2. В провинциальные и городские фискалы многих определял недостойных, и то за деньги, лошадьми, запасами и разными другими вещами с них брал. 3. От разных чинов людей за просьбу и предстательство к судьям и за произведение к делам брал многие посулы деньгами и другими вещами».

Очень похоже, произошло то, что бывает нередко: честный прежде человек не выдержал соблазнов, предоставлявшихся новой должностью… Неправедно нажитых денег за Нестеровым насчитали немало – триста тысяч рублей. Петр рассвирепел. Нестерова подвергли жуткой казни колесованием: человека привязывали к насаженному на высокий кол колесу, железным ломом перебивали руки и ноги, а потом оставляли мучиться. Иногда все же через какой-то срок отрубали голову, иногда предоставляли умереть самому (Нестерову в конце концов голову все же отрубили). Его преемником стал Михаил Желябужский, человек вроде бы тоже честный и принципиальный. Однако потом был уличен в подделке духовных завещаний (соответствовавших нынешним завещаниям, но заверенных не юристом, а священником) – естественно, в свою пользу. Бит кнутом и сослан на каторгу.

Во всем, что касается этих дел, надежным и обстоятельным источником служат сохранившиеся в парижских архивах отчеты французского дипломата Кампредона (судя по информированности, явно располагавшего в России неплохой агентурной сетью). Их часто используют русские историки…

Порой «под раздачу» попадали довольно крупные фигуры. В 1717 году «за многие мошенничества» лишился головы казанский губернатор князь Кольцов-Массальский – несмотря на то что его за хороший процент «крышевал» в столице адмирал Апраксин, в санкт-петербургской иерархии персона влиятельная.

Через четыре года всерьез взялись за сибирского губернатора Матвея Гагарина, управлявшего значительной частью Сибири (лишь гораздо позже разделенной на более мелкие губернии). О его злоупотреблениях можно сказать кратко: много лет заворуйствовал в худших традициях прежних сибирских воевод. Разумеется, все это время немало «отстегивал» столичным покровителям, иначе не смог бы резвиться так долго и безнаказанно. Но, похоже, чашу терпения Петра переполнила история, уже поминавшаяся, – когда Гагарин ограбил караван из Китая и присвоил предназначавшиеся императрице драгоценности. Посланные в Сибирь для «тайного розыска» переодетые гвардейские офицеры накопали о князе немало интересного вдобавок к тем материалам, что на него уже имелись. Князя арестовали и увезли в столицу. Не дожидаясь пыток, он во всем покаялся и смиренно просил отпустить его в монастырь, где обещался в молитвах и постах провести остаток дней. Не отпустили. Повесили перед зданием юстиц-коллегии, причем в воспитательных целях висельник болтался там в петле чуть ли не год. Попутно выяснилось, что все прежние жалобы на него за взятки клал «под сукно» сенатор, князь Яков Долгорукий. Кстати, разоблачил Гагарина как раз Нестеров – совсем незадолго до того, как его самого казнили…

В отчаянных поисках выхода Петр учредил так называемые «майорские разыскные канцелярии» – этакие «летучие» опергруппы. Руководили ими майоры гвардии, а состояли группы из гвардейских же капитанов и поручиков – причем все до одного офицеры были известны Петру лично. Для надежности комиссии эти были независимы от любой администрации, что местной, что центральной, и «замыкались» непосредственно на царя.

Честных людей среди них хватало. Взять хотя бы уникальную по тем временам фигуру – гвардии капитана Герасима Ивановича Кошелева. Поработав в одной из комиссий, он был поставлен во главе Подрядной канцелярии – через нее проходили абсолютно все заключавшиеся частными подрядчиками с казной (то есть государственными ведомствами, военными и гражданскими) контракты. Для нечистого на руку человека – золотое дно. Кошелев не взял ни копейки, хотя взятки предлагали каждый день и со всех сторон. Так же он себя вел и на посту президента Камер-коллегии – важнейшего финансового ведомства империи. Когда он умер в 1722 году, после него остались два рубля двадцать одна копейка наличными – и 864 рубля долгов. Если бы близко его знавший генерал-прокурор Ягужинский не пожертвовал сто рублей, хоронить было бы не на что…

Несмотря на то что офицерские канцелярии состояли из людей честных и неподкупных, особенных успехов они не добились по весьма серьезным причинам. Во-первых, составлявших их офицеров никто не освобождал от их прямых обязанностей по военной службе – и они то и дело, оставив розыск, отправлялись на казавшуюся бесконечной войну со Швецией. Во-вторых, гвардейцы попросту не обучены были следственному делу, а потому сплошь и рядом не в состоянии были распутать сложные схемы, созданные матерыми заворуями.

Гораздо больших успехов добилась созданная в 1715 году следственная комиссия под руководством генерала и князя Василия Долгорукова – работавшая исключительно против очень крупной рыбы. Достаточно весомыми уликами к стене были приперты Меншиков, тот самый, крышевавший Гагарина адмирал Апраксин, начальник Адмиралтейства Кикин, главный комиссар того же Адмиралтейства Синявин, начальник артиллерии Брюс (тот самый, знаменитый) и сенатор князь Волконский. За большие государственные и военные заслуги отделались штрафами и были помилованы Меншиков, Брюс и Апраксин. Остальных, как пишет Кампредон, «казнили огнем, железом или сослали». Он же добавляет: «Благодаря этому злоупотребление и взяточничество хотя и не уничтожены совершенно, но по крайней мере значительно поуменьшились на время хоть вблизи Петербурга».

Вот то-то что на время и только вблизи Петербурга… Но понемногу все пошло по той же колее – на место «павших» встали новые бойцы. Лет семь спустя тот же Кампредон меланхолично констатировал, что вельможи «продолжают грабить везде, где только могут, несмотря на опасность, которой они подвергаются вследствие этого, ибо им достоверно известно, что государь знает все их проделки».

Знали – но остановиться не могли. Точь-в-точь как в Османской империи, где в свое время султан – Осман ввел свои антикоррупционные меры: великому визирю (турецкому первому министру) после довольно недолгого пребывания в должности без суда и следствия отрубали голову или просто вышибали с поста, а все имущество забирали в казну – визирь и за несколько месяцев успевал нахапать изрядно. Так слетела не одна голова – но тем не менее вновь назначенные на этот пост, прекрасно зная о печальной судьбе предшественников, никогда не отказывались от должности – видимо, каждый полагал, что уж ему-то достанет хитроумия вывернуться…

В 1726 году Екатерина I издала тот самый уникальный указ, узаконивший взятки. Официально было объявлено, что отныне жалованье будут получать только президенты коллегий (по-современному – министры), а «приказным людям жалованье не давать, а довольствоваться им от дел челобитчиков – кто что даст по своей воле». Указ пришлось издать оттого, что казна была попросту не в состоянии выплачивать жалованье чиновникам. Легко представить, какой размах приняло взяточничество – причем любой давший взятку, конечно же, делал это, в полном соответствии с указом, «своей волей». Как в анекдоте про кошку и горчицу – добровольно и с песней…

Подобных примеров в европейской истории нет. Аналогии можно отыскать лишь в той же Турции, где однажды один из султанов (как бы не тот же Осман, хотя точно я не помню) в конце концов понял, что лихоимство чиновников никакими пытками и казнями не искоренить. Русскую поговорку «С паршивой овцы – хоть шерсти клок» он, безусловно, не знал, но на ум ему явно пришло что-то похожее (вполне возможно, схожая поговорка есть и у турок). В общем, султан создал особую контору, куда все чиновники обязаны были платить определенный процент от взятки – а за неуплату полагались самые суровые кары. Султан был человеком большого ума, говорю это без всякой иронии: коли уж государство имеет дело с неискоренимым злом, оно должно хоть что-то с этого получить…

(Вот интересно, знал ли об этом нововведении султана или указе Екатерины известный некогда демократ Г. X. Попов, в свое время открыто предлагавший узаконить взятки? Вполне возможно, и знал – как-никак профессор, да еще из греков, а греки – народ оборотистый…)

Вернемся во времена Анны Иоанновны, когда взошла звезда Бирона и горела более десяти лет…

Для начала Бирон присвоил несметные богатства Меншикова – именно что для начала. Дальше он развернулся не хуже своих предшественников. Объективности ради нужно уточнить, что самолично он в государственную казну руку не запускал, но, заняв несколько высоких постов, получал большое жалованье, при том что государственными делами не занимался вовсе (невеликого ума был человек), да вдобавок немалые «награжденья» от императрицы в виде не только денег, но и ценностей – например, в 1735 году Анна разделила часть присланных из Китая богатых подарков меж Остерманом, Ягужинским, фельдмаршалом Левенвольде, князем Черкасским и, конечно же, Бироном. А в 1739 году по случаю окончания войны с Турцией (в общем, не особенно и удачной для России) получил от императрицы в награду 500 000 рублей (для сравнения – в то время все расходы на армию и военный флот составляли около шести миллионов рублей в год). Ну и, разумеется, высшие ордена как Российской империи, так и иностранные. Это уж традиция…

Еще в начале своего царствования Анна Иоанновна выхлопотала любимцу титул графа Священной Римской империи. А еще через семь лет помогла осуществить заветную мечту Бирона – взойти на давно пустовавший трон Курляндии (официально именовавшейся «Герцогство Курляндское и Семигальское»). Пожалуй, не было у Бирона мечты заветнее – небольшое герцогство, бедное, однако же настоящее.

Дело это было не таким легким, как может показаться. В Курляндии существовало некое подобие демократии: герцога выбирало «благородное рыцарство». Несколько лет эта бедная, но крайне спесивая публика проваливала на выборах «безродного выскочку». Однако, когда в Курляндию в 1737 году прибыл фельдмаршал Петр Ласси, на очередных выборах Бирона избрали герцогом единогласно, не только без голосов против, но и без единого воздержавшегося. Добровольно и с песней. Поскольку Ласси прибыл не один, а в сопровождении нескольких русских полков. И накануне выборов в соответствии с незатейливыми нравами столетия открытым текстом пообещал несговорчивым рыцарям: если они и на сей раз проголосуют против, все до одного отправятся в бесплатную туристическую поездку в Сибирь в один конец. И предложил выглянуть в окно. Выглянули. Там уже стояло множество кибиток – аккурат по числу выборщиков. Ну, пришлось добровольно и с песней, никого как-то не тянуло в предлагавшуюся турпоездку, пусть и бесплатную…

Значительную часть доходов Бирона составляли немаленькие «подарки» за «решение вопросов», получаемые регулярно, – порой от весьма высокопоставленных лиц, угодничавших перед фаворитом прямо-таки наперегонки (что всегда имело место быть не только в России, а при каждом европейском владетельном дворе). «Дарили» приличные деньги, драгоценности, очень часто лошадей – Бирон был страстным лошадником и держал громадную конюшню. Порой его расположение можно было завоевать без всяких взяток – достаточно было долгого разговора о лошадях: показать свои познания в лошадином деле, польстить бироновским (и в самом деле обширным)…

До сих пор встречаются утверждения, что якобы при Бироне «коварная немчура» хлынула в Россию, словно зерно из распоротого мешка, и быстренько расхватала множество высоких должностей, да вдобавок устроила лютое казнокрадство. Это совершеннейший вздор. Ни один курляндец в царствование Анны Иоанновны не получил в России никаких должностей (за исключением двух родных братьев Бирона, но это уж дело житейское).

Довольно высокие посты занимал немец Остерман, но он начинал карьеру еще при Петре I. Если не считать трех братьев Биронов, все «понаехавшие» немцы понаехали опять-таки во времена Петра. И наконец, заворуйствовавшие вовсю вельможи были все наперечет русскими – их не нужно было учить этому интересному ремеслу, они в нем давно и прекрасно преуспели…

В XIX веке крайне знаменитый в свое время писатель И. Лажечников, горячий сторонник теории «немецкого засилья», написал не забытый и ныне роман «Ледяной дом», в котором казненный при Анне кабинет-министр Артемий Волынский изображен как горячий и бескорыстный патриот России, угодивший на плаху исключительно за то, что боролся с «немецким засильем», пытался даже привлечь к этой борьбе столь же благородных единомышленников – за что и сложил голову на плахе, отправленный туда той самой злокозненной «немецкой партией».

Исторической правде это нисколько не соответствует – в первую очередь оттого, что никакой такой «немецкой партии» не существовало в природе. Все было совершенно иначе…

Как не существовало «немецкой партии», так не существовало и «русской». Безусловно, Волынского отправили на плаху немцы Бирон и Остерман (который к тому времени пребывал на государственной службе в России более тридцати лет, так что изрядно обрусел), но дело не в национальных противоречиях, а в вульгарной борьбе за власть. Во все времена и у всех народов стоявшие близко к престолу (как бы он ни назывался) сановники отчаянно интриговали друг против друга, стараясь добиться большего влияния на самодержца (как бы он ни именовался), – и, если позволяли нравы эпохи, со спокойной совестью отправляли проигравшего схватку соперника когда в ссылку, а когда и на эшафот. Да и сейчас, в принципе, то же самое, разве что голов не рубят и в ссылку не законопачивают, всего-навсего добиваясь отставки соперника (что для того порой похуже ссылки или даже плахи).

Так происходило и в данном конкретном случае. Артемия Волынского ну никак нельзя назвать бескорыстным радетелем национальных интересов. Называя вещи своими именами, человек был – явная сволочь. Заворуй с многолетним стажем. Еще при Петре I, будучи астраханским губернатором, брал крупные взятки, вводил незаконные поборы и использовал все другие способы обогащения, какими располагали тогдашние губернаторы. Уличил его в делах неправедных не кто иной, как обер-фискал Нестеров, давненько к нему присматривавшийся с профессиональным интересом. Назначили следствие, но вскоре пошел на казнь сам Нестеров, а там и Петр умер. Волынский выкрутился (надо полагать, немало занеся в тогдашние высокие кабинеты). Точных данных нет, но, вероятнее всего, без Меншикова тут просто не могло обойтись. Волынский мало того что ушел от расследования, как тот колобок от медведя с волком, был назначен казанским губернатором (наверняка опять-таки не без «заноса»). В Казани он привычно развернулся со всем усердием – и настолько, надо полагать, заигрался (или недостаточно «отстегивал» наверх), что вновь угодил под следствие. В первую очередь его сняли с поста, а следствие затянулось на пару лет, и следователи, судя по всему, были настроены очень серьезно. К удаче Волынского, умер юный император Петр II – и так уж свезло, что Волынский, человек изворотливый, с самого начала примкнул к участникам переворота, учиненного после воцарения Анны Иоанновны. Тем, кто запамятовал эту историю, напомню вкратце. Еще при Екатерине I был учрежден Верховный тайный совет из восьми вельмож, стоявший над всеми остальными «ветвями власти» и фактически правивший Россией как при Екатерине, так и при Петре II. (Правда, лично я так никогда и не мог взять в толк, почему его наименовали «тайным» – заседал он вполне открыто, и его членов знала вся Россия.)

«Верховники» намеревались сохранять такое положение и впредь. Потому и избрали в императрицы едва ли не нищую и не имевшую никаких связей в России вдову курляндского герцога, полагая, что именно она-то и станет их марионеткой. И, прежде чем устроить коронацию, дали подписать «Кондиции» – договор, по которому императрица лишалась всякой власти (переходившей, как легко догадаться, к Совету), и прав у нее оставалось даже меньше, чем у декоративного польского короля, – кукла на троне, и только.

Анна «Кондиции» подписала без всякого сопротивления, наверняка полагая, что лучше быть куклой на российском престоле, чем править в Курляндии. Однако, приехав в Петербург, она (далеко не столь глупая и ограниченная, как ее порой представляют) быстро оценила обстановку. А обстановка была такова: против «верховников» оказались настроены многие представители тогдашней элиты, практически все русское дворянство, а значит, и гвардия. Все хотели единоличного правления Анны. Дело тут, конечно, не в мнимой «русской привычке к тирании» – просто-напросто обладавший всей властью самодержец (или в данном случае самодержица) на троне был предпочтительнее восьмерки сиятельных вельмож, которые наверняка зазнаются и заворуются сверх всякой меры. Кончилось все тем, что Анна в присутствии «верховников» торжественно разодрала «Кондиции», заявив что-то вроде: ее, бедную вдову, обманом ввели в заблуждение и она плохо понимала, что по неосмотрительности подмахнула. «Верховники» промолчали и утерлись – дворец был буквально набит гвардейцами, не скрывавшими, что в поддержку Анны моментально пустят в ход шпаги и штыки. Чуть позже Анна Верховный тайный совет вообще распустила, чтобы не путался под ногами и не мешал править.

Участником всего этого веселого мероприятия, и активным, оказался Волынский – а потому именно Бирон не только замял следствие по его делу, но помог сделать первые шаги в придворной карьере.

Потом, как говорится, Остапа понесло. Волынский захотел вскарабкаться еще выше. В его дворце начались «ночные бдения» с доверенными людьми. Сочинялся на полном серьезе «Генеральный проект поправления государственных дел», по которому Бирона с Остерманом следовало крепенько потеснить. Но, как писали по другому поводу братья Стругацкие, «Кристобаль Хозевич успел раньше». Бирон, а особенно Остерман, переживший двух императоров и одну императрицу и всегда остававшийся при власти, тоже были не дети малые. Колобок попал к лисе – со всеми вытекающими последствиями, прекрасно известными по сказке…

Конечно, вряд ли Волынский всерьез намеревался сам занять престол империи – что ему шили в числе прочих обвинений. Должен был прекрасно понимать, что элита, дворянство, гвардия ни за что не допустят к трону не особенно и знатного и родовитого выскочку. Однако приписываемые ему слова: «Государыня у нас дура, и как ни докладываешь, резолюции от нее никакой не добьешься» – вполне могут оказаться правдой. Человек был жесткий, как вареная сова (доводилось мне в геологической юности пробовать эту пташку, когда заброшенный далеко в тайгу отряд из-за раздолбайства начальника остался с одной кашей, и ради пропитания с неделю палили по всему, что годилось в пищу). Энциклопедический словарь 1863 года именует Волынского так: «Человек вспыльчивый, злой и сварливый» (он, кстати, как-то за какое-то вполне безобидное стихотворение избил знаменитого уже поэта Тредиаковского – средь бела дня, причем в принадлежащем Бирону доме, что по меркам того времени означало для Бирона «бесчестье»).

Но кроме шитых белыми нитками обвинений хватало и вполне реальных: помимо бурного прошлого Волынский и при Анне брал немалые взятки и присваивал казенные денежки. Да и случай с Тредиаковским тянул на чисто уголовную статью. Вот и лишили головы исключительно в рамках очередного «передела власти». Между прочим, таково уж было невезение Волынского, что ему на сей раз не хватило всего-то трех с половиной месяцев – казнили его в конце июня 1740 года, а в октябре того же года умерла Анна и, забегая вперед, угодил под арест Бирон. Оставайся Волынский в живых, он наверняка открутился бы от всего как «жертва культа личности Бирона и незаконных репрессий» – примеров немало не только в русской истории…

Но забегать вперед не будем. Когда до смерти Анны оставались годы, Бирон продолжал резвиться, изобретая новые методы обогащения. Играл в карты на крупные ставки – причем терпеть не мог проигрывать, и его партнеры, прекрасно понимая, что к чему, умышленно проигрывали, что было не столь уж и замаскированной формой взятки. В свое время он провернул довольно прибыльную комбинацию: уже будучи герцогом Курляндским, устроил всеобщую ревизию, проверяя права владельцев на имения и земли. Примерно у ста пятидесяти неудачников не оказалось никаких документов. Конечно, в этом виноваты войны, не раз прокатывавшиеся по тем местам, особенно долгая Ливонская, – но, учитывая тогдашние ливонские нравы и реалии, можно предполагать, что какая-то часть не способных подтвердить свои права документально владения приобрела, скажем так, не вполне законным путем (беспредел в Ливонии порой царил жуткий). В общем, поместья тех, у кого не оказалось документов, Бирон забрал себе. В бедной Курляндии и поместья были, соответственно, небогатые, но как-никак полторы сотни…

Просачивавшиеся в широкие массы сведения о проделках Бирона рождали самые фантастические слухи: например, что он отправил за границу «два корабля денег». Кое-какие основания для этого имелись: Бирон, прекрасно зная о печальной судьбе многих предшественников, покупал земли за границей и по примеру Меншикова переводил деньги в заграничные банки. Но вот безусловной сказкой является другой широко распространенный слух: якобы немаленький зал в одном из своих дворцов Бирон вместо паркета выложил серебряными рублевиками, поставленными на ребро. Вряд ли расчетливый немец стал бы столь нерационально использовать деньги…

Легко догадаться, что Бирон казнокрадствовал и взяточничествовал отнюдь не в гордом одиночестве. Ни один фаворит не в состоянии сгрести в свой карман все неправедные доходы Российской империи. Хватало и другим. Чистокровные русские заворуи, как обычно, действовали с размахом.

Сразу за Бироном идет, пожалуй что, князь Алексей Черкасский, глава направленного против «верховников» переворота. Получив в награду высокие посты и имея некоторое влияние на императрицу, он казенных денег, правда, не крал, зато за взятки, причем громадные, «решал вопросы» – самые разные. Именно к нему обратился один из первых русских историков Василий Иванович Татищев, автор трехтомного труда «История российская», каковой и сегодня именуется «одним из самых значительных трудов за всю историю российской историографии». Однако в людях именно XVIII столетия самым причудливым образом сочетались заслуги и пороки. Будучи астраханским губернатором, Татищев, как бы это сказать… В общем, вел себя как прочие губернаторы. Но человеком был предусмотрительным. Опасаясь, что жалобы на его методы умножения собственного капитала все же дойдут куда следует и вызовут соответствующую реакцию, он заранее поклонился Черкасскому тридцатью тысячами рублей – после чего все жалобы, если и были, исчезали начисто.

В Иркутске жил по старым сибирским традициям вице-губернатор А. Колобов. Как водится, брал взятки, грабил при любом удобном случае местное население, особенно «инородческое», присваивал часть жалованья служилых казаков. Из них же назначал и сборщиков ясака – за приличные деньги, но казаки платили их охотно, потому что, как нетрудно догадаться, быстро окупали все расходы и получали прибыль, гребя меха и в свою пользу. Нажитое он отправлял в свои российские имения, а попавшихся ему жалобщиков без церемоний сажал на цепь…

Однако он у себя в Сибири не учел специфики времени. Закрывая глаза на «шалости» Бирона (ну тут, собственно, дела семейные) и еще пары-тройки особо приближенных вельмож (пока они не начинали играть в политику), Анна в то же время всерьез и целеустремленно боролась с коррупцией, взятками и казнокрадством всех прочих. Не зря она в 1732 году (а по другим данным, двумя годами ранее, сразу после коронации) воссоздала Сыскной приказ со всеми его прежними функциями, добавив и расследование дел высокопоставленных заворуев, которыми порой в ее время наряду с «политическими» занималась и Тайная канцелярия. Так что все произошло согласно русской поговорке: сколь веревочке ни виться… А также польской: «Тягал волк, потащили и волка».

Колобова «недремлющая стража взяла». Что характерно, на первых допросах он с искренним простодушием говорил: «Как прежде бывало, что все брали и ныне берут, и впредь брать станут». Насчет последнего утверждения он был совершенно прав (до сих пор берут, стервецы!), но в общем и целом эти теоретические рассуждения ему нисколечко не помогли: в 1735 году голова Колобова покатилась на плахе…

Самое парадоксальное (а может, и не особенно) – это то, что в деятельности и жизни Бирона можно отметить и некоторые положительные моменты. Начать можно с того, что, тут и сомнений нет, многолетние отношения Анны и Бирона были основаны на искреннем и сильном взаимном чувстве. Любовником Анны Бирон стал за несколько лет до того, как она взошла на российский трон, и никто на свете не мог предполагать, что это случится. А положение фаворита вдовствующей герцогини в бедной Курляндии (частенько жившей на российские субсидии или отдававшей Петру I земли в залог займов) не приносило ни малейших материальных выгод, ни гроша. За все десять лет царствования Анны ни она, ни Бирон не были замечены в романах «на стороне», что для XVIII столетия крайне нехарактерно. Что внушает к обоим некоторое уважение. Некоторые сведения есть и о том, что официальная супруга Бирона (страшная как смертный грех, при том что Анна была достаточно красива или по крайней мере весьма недурна) была лишена возможности к деторождению, некоторые историки всерьез считают, что все дети Бирона на самом деле были детьми от Анны. Бирон, как уже упоминалось, был невеликого ума, но все же человек достаточно сообразительный и неглупый и потому все эти годы, малость поднатаскавшись, был надежной опорой Анны во внутренних и внешних делах. Он, как прекрасно известно, был законченным хамом, держался так практически со всеми, даже самыми высокопоставленными и знатными, но это у него вовсе не от «головокружения от успехов» – таким уж он был по натуре…

И, наконец, он не был добрым, но и жестокостью не отличался. Никогда не устраивал систематического террора, вопреки иным утверждениям. Вообще, при «бабьем царстве» (обе Екатерины, Анна и Елизавета) не было ничего похожего на систематический террор – каким, направленным против всех слоев общества, лютым и регулярным, отличается правление Петра I. Долго бытовало неизвестно кем пущенное в оборот убеждение, что во времена Анны была казнена и сослана двадцать одна тысяча русских дворян. К нему подошли некритически и включили в свои книги и Валентин Пикуль, и автор этих строк, и многие другие. Лишь в последние десятилетия совершенно точно было установлено, что это очередная «черная легенда», что за десять лет правления Анны через Тайную канцелярию прошли десять тысяч человек, причем большинство привлекались не за «политику», а все за то же истовое служение нашему трехглавому дракону…

Поначалу казалось, что Бирон удержится и после смерти Анны – она заранее, почувствовав приближение кончины, позаботилась о законном преемнике. Им стал сын родной племянницы Анны, Анны Леопольдовны, внучки царя Ивана, супруги герцога Брауншвейгского. Будущему императору, которому предстояло именоваться Иваном VI, было всего несколько месяцев от роду, а потому императрица до его совершеннолетия назначила регентом (то есть фактически правителем государства) именно Бирона.

Свидетелей ее последних минут было немало, а потому остались вполне достоверные воспоминания. Сначала Анна сказала фельдмаршалу Миниху, которого очень уважала (и было за что):

– Прощай, фельдмаршал!

И перед смертью обратилась к Бирону:

– Не бойсь!

Скорее всего, она искренне полагала, что теперь будущность ее многолетнего фаворита (фактически мужа) устроена. Если так, она, надо полагать, забыла иные российские традиции междуцарствия – и обстоятельства собственного восхождения на престол…

У Бирона было слишком много врагов и просто соперников – и практически не оказалось сторонников. Возможно, все и обошлось бы, будь враги и соперники сановными «паркетниками». Но, на беду Бирона, его главным ненавистником был фельдмаршал Миних, полководец и государственный деятель, никогда не боявшийся ни чужой, ни своей крови. В одной из своих книг я его назвал Железным Дровосеком и, чуть перефразируя Стругацких, написал: если бы в XVIII столетии умели делать боевых роботов, делали бы вот таких Минихов. И до сих пор уверен, что слова подобрал правильные…

Трагическая судьба законного императора Ивана Антоновича (попавшего в заключение еще в младенчестве и уже при Екатерине II убитого охраной при попытке его освободить известным Мировичем), в общем, широко известна. А вот о его родителях всегда писали мало и скупо, в основном в серьезных, но малотиражных исторических трудах. Поэтому читателю, интересующемуся историей России, наверняка будет интересно узнать об этих персонах подробнее.

Многие (сужу по личным впечатлениям) полагали, что Антон и Анна вместе с младенцем-императором «срочно приехали в Россию» уже после смерти Анны Иоанновны. Однако все обстояло совершенно иначе. Анна Иоанновна перед смертью лишь утвердила кроху Ивана наследником престола (на что имела полное право, согласно указу Петра I о престолонаследии, по которому самодержец мог избирать преемником кого ему угодно). А наметила эту пару в качестве родителей будущего наследника (или наследницы) гораздо раньше. В Брауншвейге Антон никогда не правил, так и оставшись наследным принцем, – батюшка был крепок и умирать не собирался. С 1733 года Антон и Анна постоянно жили в России. Здесь их и обвенчали 1 июля 1740 года, здесь и родился наследник.

Правда, условия содержания, если можно так выразиться, у них были разные. Антон вращался при дворе, стал полковником гвардейского Кирасирского полка. Во время Русско-турецкой войны проявил нешуточную храбрость, участвовал в штурме крепости Очаков, лез на стены, как некогда Меншиков при взятии Нарвы. За что получил первый генеральский чин и орден Андрея Первозванного. Умом был недалек, но трусом безусловно не был. Взбираться со шпагой и пистолетом по шаткой штурмовой лестнице на стену, откуда по осаждающим ожесточенно палит противник, – занятие, согласитесь, не для трусов.

Анне повезло гораздо меньше, в чем ей следует винить только саму себя. Летом 1735 года ее, тогда шестнадцатилетнюю, всерьез заподозрили в амурных делах с польско-саксонским посланником графом Динаром. Персона была примечательная: тридцатипятилетний красавец, заядлый дамский угодник, имевший у женщин большой успех, открыто хваставший, что и детей на стороне у него аж восемнадцать.

Как писала одна из придворных Анны Иоанновны леди Рондо, причина в том, что «принцесса молода, а граф – красив». Со свечкой никто не стоял, то есть в одной постели их не ловили, – однако, учитывая последствия (и то, что произошло после смерти Анны Иоанновны), подозрения, надо полагать, подкреплены были какой-то точной информацией.

Польско-саксонскому королю Августу срочно отправили ноту с требованием немедленно отозвать Динара из послов, что и было сделано. Воспитательницу принцессы Анны столь же быстро посадили на корабль и отправили из России восвояси. Ее камер-юнкера Ивана Брылкина сослали в Казань. Саму принцессу Анна Иоанновна посадила практически в заключение – правда, не в тюрьму, а в ее дворцовых покоях, что, в общем, сути дела не меняло, – четыре года Анне Леопольдовне не разрешалось из покоев выходить, и к ней ни единой живой души, кроме слуг, не допускали. От тюремного заключения это отличается разве что уровнем комфорта.

Выпустили Анну только летом 1739-го – когда была назначена дата ее бракосочетания с Антоном (к которому, когда он стал законным супругом, да и прежде, когда ходил в женихах, Анна прямо-таки демонстративно проявляла крайнее пренебрежение и отстраненность). Зато после смерти Анны Иоанновны Динар вернулся в Петербург в прежней должности, был даже участником совещаний Анны Леопольдовны с ближайшими сановниками в узком кругу, получил орден Андрея Первозванного, золотую шпагу с бриллиантами и немало других пожалований. Это заставляет думать, что роман в свое время все же был. Камер-юнкер Брылкин был немедленно возвращен Анной из ссылки и, хотя личностью считался мелкой и незначительной, с ходу был назначен ни больше ни меньше – обер-прокурором Сената.

Теперь вернемся к Бирону. Поначалу у него все шло как нельзя лучше. Младенец-император оказался сущим феноменом, сведущим в серьезных государственных делах: уже на другой день после смерти Анны Иоанновны в Сенат и Синод поступил его именной указ, предписывавший именовать Бирона «его высочеством, регентом Российской империи, герцогом Курляндским, Лифляндским и Семигальским» (ну, мы-то с вами люди взрослые и прекрасно понимаем, что к чему, верно?).

Очень быстро по уже сложившейся в России традиции составилась парочка гвардейских заговоров: один – с целью сделать регентом Антона, другой – Анну. Заговорщики, надо полагать, были людьми невлиятельными и не особенно серьезными – Бирон эти «комплоты» (как именовали в то время заговоры) быстренько раскрыл. И взялся за Антона как следует. На него, словно лайки на медведя, насели канцлер Бестужев, Остерман и генерал-прокурор Трубецкой – под предводительством Бирона, как обычно, не стеснявшегося в выражениях. Храбро дравшийся на войне Антон дрогнул, признался, что и в самом деле мечтал о регентстве, поклялся больше об этом не мечтать – и был отпущен со строгим наказом впредь глупых мечтаний не питать. А вскоре вышел очередной указ младенца-императора, которым он освобождал папу от всех занимаемых должностей – коли уж сам папа подал заявление об уходе по собственному желанию, добровольно и с песней, как водится…

Но, как мы помним, поблизости пребывал ярый ненавистник Бирона фельдмаршал Миних, которого в армии чертовски уважали. Солдаты даже прозвали его «соколом», хотя командиром он всегда был жестким, в сражениях и при штурме крепостей потерь не считал, людей не берег.

Так что регентом Бирон пробыл только три недели. Потом Миних его скинул с такой легкостью, словно кошку ногой пнул. Взяв всего 80 солдат и своего адъютанта подполковника Манштейна, он темной ночью направился к Летнему дворцу Бирона. Всем встречным воинским караулам он, нимало не стесняясь, говорил: братцы, мы тут идем Бирона брать… После чего караулы с превеликой готовностью присоединялись к невеликому отряду Миниха. Дворец заняли без малейшего сопротивления, благо и сопротивляться было некому: Бирона повязали, как пучок редиски…

Все те сановники, что под руководством Бирона пару недель назад наезжали на Антона, тут же осознали, что это на них снизошло временное помрачение ума, – и примкнули к Миниху единодушно, и не они одни. После короткого совещания в узком кругу регентшей назначили все-таки Анну, отодвинув Антона. Логику принявших такое решение разгадать нетрудно: Антон, пусть и невеликого ума человек, все же много времени провел при дворе, завязал знакомства и связи, генерал – так что как бы чего не вышло… А вот Анна, четыре года просидевшая фактически в заключении, стала диковатой и нелюдимой, связей и серьезных знакомств при дворе не имела ни малейших, так что ею вертеть было гораздо проще.

Правда, в утешение Антон получил чин генералиссимуса (но к реальной власти допущен не был). Миних стал первым министром, Остерман получил чин генерал-адмирала, князь Черкасский, без которого и тут не обошлось, стал великим канцлером, активный участник переворота фельдмаршал Левенвольде получил «знатную сумму» на покрытие огромных долгов. Наградой генерал-прокурору Трубецкому и сенатору Лопухину стало прекращение следствия, под которым они пребывали за немалые взятки и казнокрадство.

Бирона принялись, как это называлось в допетровские времена, «считать» – то есть описывать имущество и под лупой изучать его деяния. Насчитали немало: денег и драгоценностей на четырнадцать миллионов рублей (без учета вкладов в иностранных банках), земли и дворцы в России и Курляндии…

Взялись судить. Кроме вполне реальных грехов вроде взяточничества и расхищения казны выкатили еще и совершенно вздорные обвинения. В том, например, что он умышленно способствовал смерти Анны Иоанновны: зная, что у нее камни в почках, заставлял много ездить верхом, отчего произошло резкое ухудшение здоровья. Бред, конечно: Бирон был последним человеком в России, кто мог бы быть заинтересован в смерти Анны, а верхом она любила ездить с давних пор. Но победителей не судят – судят они сами…

Бирона приговорили к четвертованию, но Анна Леопольдовна приговор смягчила, заменив его вечной ссылкой в Пелым. Эта унылая деревушка на Северном Урале, чуть ли не у полярного круга, была основана еще Борисом Годуновым исключительно как место ссылки – и первыми туда при нем угодили участники убийства малолетнего царевича Дмитрия в Угличе (вообще-то те, кого следствие признало таковыми, – дело до сих пор остается крайне темной историей…).

Миних был настолько любезен и заботлив, что собственноручно нарисовал чертеж четырехкомнатного дома в Пелыме, где предстояло жить Бирону с семейством, – для него, военного инженера с большим стажем, это был пустячок.

Вот только таково уж было везение Бирона, что всей «вечности» хватило всего-то на полгода с лишним… Генералиссимус Антон и его супруга-правительница были людьми откровенно мелкими, небольшого ума. Антон, несмотря на долгое пребывание при дворе, так и не сумел приобрести среди влиятельных персон надежных сторонников. Воевал он, конечно, храбро, но воинская доблесть еще не означает автоматически наличия особенного ума и умения искусно плести интриги. Анна была и того хуже – целыми днями валялась в постели, читала сентиментальные французские романы. В той же постели днем и ночью пребывала ее фаворитка Юлиана Менглен, которую многие тогдашние циники называли еще и любовницей Анны.

С Юлианой как раз и связана забавная история, которой и названия, как ни крути, не подберешь – не казнокрадство и уж тем более не воровство… В общем, в соответствии с опять-таки давно сложившимися традициями все добро Бирона растаскали те, кто его арестовывал и судил. Проявив некоторую щедрость, кое-что отстегнули Анне – немного, правда, всего-то семь вышитых нитями из чистого золота парадных кафтанов Бирона. Анна их тут же презентовала любимой Юленьке, а та отдала «на выжигу» – попросту велела сжечь на больших сковородах. Ткань сгорела, а золото осталось, и его набралось столько, что хватило на четыре массивных подсвечника, шесть тарелок и две шкатулочки для дамских безделушек. По сравнению с тем, что досталось сановникам, – крохи, конечно…

Миниха, способного в два счета задавить любой заговор, при дворе уже не было. Будучи и первым министром, и президентом Военной коллегии, он приобрел чересчур уж много власти – и против него, как это частенько случалось во все времена и у всех народов, ополчились былые соратники по перевороту. Кончилось все тем, что младенец-император очередным именным указом освободил Миниха от всех занимаемых должностей. Правда, тот остался на свободе: и Антон, и Анна настолько убоялись даже отставного фельдмаршала, что часто меняли спальни – опасались повторения печальной истории с Бироном. Причем и арестовать, что забавно, боялись…

А меж тем здесь же, в стольном граде Петербурге, сидела в своем дворце царевна Елизавета свет Петровна, уже дважды отодвинутая от трона. Отодвинуть отодвинули, но все это время ей, согласно положению, полагался собственный, хотя и невеликий, двор. Как говорится, воюют не числом, а умением. Возле Елизаветы пребывали несколько честолюбивых камер-юнкеров: Алексей Разумовский (с некоторых пор ее постоянный любовник), братья Александр и Петр Шуваловы, Михаил Воронцов. А главное, лейб-медик француз Лесток, интриган опытнейший. Придворную карьеру начинал еще при Петре I – тот, правда, его и загнал в казанскую ссылку за «неосторожное обращение» с дочерью придворного служителя (думаю, ясно, что там было), но Екатерина I его вернула, и Лесток попал к Елизавете.

Эта-то теплая компания и стала прикидывать шансы… По всему выходило, что шансы велики: это при воцарении Анны Елизавете противостояли бы слишком многие сильные люди, зато теперь, когда брауншвейгскую чету никто ни в грош не ставил (да и сама чета жила как кошка с собакой), попробовать безусловно стоило… Риск, конечно, но и банк при удаче можно сорвать такой, что дыхание спирает…

Елизавету стали уговаривать решиться. Она поначалу откровенно боялась. Ее прельщали грандиозной выгодой от затеянного предприятия, а в конце концов, чтоб уж наверняка, наплели, что зловредная Анна якобы собирается ее арестовать и отправить в сибирскую ссылку.

Подействовало. Елизавета в сопровождении всего-то трехсот восьми гвардейцев и дюжины придворных выступила, опять-таки темной ночью. По дороге от отряда отделялись небольшие «ударные группы» – арестовывать отставного, но тем не менее опасного Миниха, Остермана, Левенвольде.

Случился первый в русской истории штурм Зимнего дворца, где жили Антон с Анной. Второй, который устроили большевики, собственно говоря, был вовсе и не штурмом: красногвардейцы и матросы понемногу просачивались внутрь через многочисленные, никем не охранявшиеся входы, а когда их набралось достаточно много, обезоружили всех, кто там был, и арестовали Временное правительство.

В мелких перестрелках тогда, правда, погибли то ли пять, то ли шесть человек. Первый штурм оказался и вовсе бескровным. Опять-таки никакого штурма и не было: Зимний охраняли всего четверо солдат. Восемь преображенцев Елизаветы, изображая очередной ночной патруль, подошли к ним и быстренько повязали. После чего все остальные вошли в Зимний беспрепятственно. Антона арестовали играючи, словно котенка за шкирку сграбастали. В спальню к Анне (где она почивала, как обычно, в компании Юленьки Менглен) Елизавета вошла самолично и позвала:

– Сестрица, пора вставать…

Все, приехали. Елизавета даже заботливо понянчила младенца-императора, приговаривая:

– Бедный, невинный крошка! Во всем виноваты твои родители.

Кто б сомневался… Вот только Елизавета до самой своей смерти будет держать под замком как «бедного невинного крошку», так и его родителей. Впрочем, мы о Бироне…

Бирону свезло. В свое время он, на свое счастье, не обидел Елизавету ни словом, ни делом, отношения у них всегда были хорошие, а потому Елизавета его быстро вернула из ссылки. В Петербург и Москву, впрочем, не вернула, отправила в новую ссылку – но уже в Ярославль, в гораздо более комфортные условия. Бирону построили немаленький дом, назначили большое содержание от казны, вернули кое-какую мебель, серебряную посуду, кареты, библиотеку, полтора десятка слуг. Так он и прожил двадцать лет, пользуясь полной свободой передвижения по городу, даже выезжал на охоту. Все эти годы его неотступно при любом выезде сопровождали караульные, обитавшие и в доме. Согласитесь, это все-таки лучше, чем четырехкомнатная изба в глухой деревушке…

В 1762 году новый император Петр III Бирона из ссылки вернул, а сменившая его супружница Екатерина годом спустя отпустила в Курляндию герцогствовать. Герцогом Бирон пробыл шесть лет, потом, когда ему было уже далеко за семьдесят, передал курляндский трон старшему сыну Петру, ушел, как говорится, на покой, еще три года прожил в своем имении, потом умер. По сравнению с другими сиятельными заворуями ему, можно сказать, повезло, настоящего лиха, в общем, и не хлебал…

Да, кстати. Еще одна забавная деталь. В Энциклопедическом словаре 1863 года в статье об Анне Леопольдовне написано, что она «в 1741 г. уступила власть Елизавете». Вот так вот по-дружески взяла и уступила. Добровольно и с песней…

О заворуйстве во времена Антона и Анны нам известно мало, но не подлежит сомнению, что оно цвело пышным цветом, поскольку времена стояли какие-то расхлябанные, и серьезный прежде контроль значительно ослаб…

При Елизавете все продолжалось как обычно. Главных заворуев прежних времен определили в Сибирь, в том числе и фельдмаршала Миниха, тоже порой путавшего личную шерсть с государственной. Правда, по сравнению с другими он поживился гораздо меньше (о чем подробно во втором томе, где пойдет речь о коррупции в армии). По злой иронии судьбы, Миних двадцать лет пробыл в ссылке в Пелыме, в том самом доме, что спроектировал для Бирона (вряд ли это было сделано умышленно – пустовал удобный для размещения ссыльного дом, вот его туда и определили).

То ли легенда, то ли быль гласит: Бирон и Миних повстречались на дороге в Пелым – один возвращался из ссылки, другой туда ехал. Возки разминулись, старые враги и кивком друг друга не поприветствовали. Как говорит французская пословица – если это и неправда, то хорошо придумано…

Так уж подшутила Большая История, что оба постоянных фаворита Елизаветы (сначала Алексей Разумовский, потом Иван Шувалов) оказались людьми бескорыстными (что для фаворитов всех времен и народов большая редкость).

Разумовский (в девичестве – сын простого казака Алеша Розум) принимал от венценосной подруги высокие чины, ордена, земельные и денежные пожалования – но вот сам в казну руку не запускал и взяток не брал. Вполне себе бескорыстно помогал приезжавшим в Петербург землякам, улаживая их дела. Что интересно, в отличие от многих других выходцев из самых что ни на есть низов, взлетевших высоко, Алексей Разумовский ничуть не пытался свое происхождение скрыть (в отличие от того же Меншикова, в свое время раздобывшего документы, что он якобы происходит из старинного рода литвинской шляхты). Наоборот: в своем кабинете, в стеклянном шкафу, он держал свою свитку, в которой когда-то пас скотину, и пастушью дудку. Каждому новому посетителю, прежде у него не бывавшему, показывал этот шкаф и не без гордости комментировал: вот, дескать, с чего начинал и куда теперь взлетел!

Его родной брат Кирилл, далеко не столь щепетильный в сколачивании состояния неправедными путями, стал гетманом Малороссии – по тем временам очень хлебная должность, не зря в свое время ее рвался заполучить Меншиков. Но Петр, отлично знавший своего любимца, отказал, прекрасно понимая, что это приведет к очередному лютому заворуйству. Наверняка Кириллу занять эту должность по-родственному подсобил Алексей – ну, что поделать, совершенных людей в этом мире нет и не будет…

Что до Ивана Шувалова, тот был вовсе уж белой вороной. Он не то что не запускал руку в казну – вообще не принимал от Елизаветы каких бы то ни было подарков. Никаких. Вообще. Отказывался от чинов и орденов, земель и денег. Когда подхалимы с Монетного двора собрались отчеканить в его честь медаль и преподнесли Ивану образец, фаворит его разломал и рявкнул: чтобы никогда впредь… Уникального бескорыстия был человек. Получил неплохое образование, покровительствовал наукам и искусствам, приятельствовал с Ломоносовым, помогал поэту Сумарокову. В конце концов, правда, все же принял чины действительного тайного советника и обер-камергера – но в то же время переписывался с Вольтером, способствовал учреждению Московского университета и долго был его попечителем, содействовал открытию Академии художеств. За строками писавших о нем современников и биографов последующих лет явственно читается откровенное удивление столь необычным (не только для тех времен) бескорыстием. Но вот его брат Петр… Совершенно другой породы субъект, пожалуй, что заворуй номер один Елизаветинской эпохи. Тогда действовал тот же принцип, что и во времена Анны Иоанновны: со злоупотреблениями и казнокрадством боролись серьезно и последовательно, но закрывали глаза на «шалости» кучки особо приближенных к трону людей. Петр Шувалов к тому же был непосредственным участником переворота Елизаветы – а всем им, от рядовых до знатных, Елизавета прощала любые грехи и после восшествия на трон награждала с царским поистине размахом. Все до одного рядовые солдаты были возведены в дворянство, получили земли, их свели в престижнейшую гвардейскую роту, именовавшуюся «лейб-кампанией», где даже рядовой приравнивался к поручику, а уж офицеры… А уж сколько получили те самые честолюбивые молодые дворяне, придворные царевны… Впрочем, подробного рассказа об этом не будет – то, что императоры и императрицы жаловали сами, к теме нашей книги отношения, в общем, не имеет.

Петр Шувалов за «особые заслуги» стал генерал-фельдцехмейстером. Чин был серьезный – не просто начальник всей артиллерии, но еще заведующий всем вооружением армии. Генерал-фельдцехмейстер в XVIII столетии подчинялся непосредственно монарху и отвечал только перед ним. Государственные средства в казну этого ведомства отпускались громадные, открывавшие для человека небескорыстного большие возможности – а Петр Шувалов в бескорыстии никогда не был замечен…

Но главные доходы ему приносило даже не это, а придуманная не при Елизавете, но именно при ней распустившаяся пышным цветом штука под названием «монополия». Монопольное право заниматься теми или иными промыслами или какой-то другой деятельностью. Ну а какие доходы гребет монополист, объяснять не нужно…

Начал он с промысла трески и всевозможного морского зверя (главным образом тюленей) на Белом море. Впервые Петр передал монопольное право на эти промыслы компании, созданной Меншиковым, бароном Шафировым и парочкой других высокопоставленных лиц, еще в 1703 году. При Анне Иоанновне она перешла к барону Шембергу, тесно связанному с Бироном (и, несомненно, Бирон в этом деле имел хорошую долю). При Елизавете монополией этой завладел Шувалов. Как и в прежние времена, заключалась она даже не в том, что заниматься этими промыслами могли только люди Шувалова. Дело обстояло несколько иначе: просто-напросто все, кто этими промыслами занимался, обязаны были продавать все добытое исключительно компании Шувалова.

Главный интерес тут был не в ловле трески – хотя она, продававшаяся шуваловской компанией уже с «накруткой», доходы приносила отнюдь не копеечные. Все дело в ворвани – тюленьем сале, использовавшемся для производства юфти, кожи особо тонкой выделки, о которой уже как-то мельком упоминалось. Монополистом по поставке ворвани стал Шувалов – для надежности пробивший в Сенате особый указ о том, что все производители юфти обязаны отправлять Шувалову сведения о своей потребности в ворвани. Пуд каковой люди Шувалова принимали у промышленников максимум за сорок копеек, а фабрикантам юфти продавали уже по восемьдесят. Сто процентов прибыли с каждого пуда – а их требовались тысячи…

Кроме того (как оно водилось, да и водится в нынешние времена), Шувалов «на развитие дела» выбивал неслабые государственные субсидии – безвозвратные, понятно.

Занимался он и винокурением, то есть производством водки. Тут он монополистом не был, но один из самых крупных винокуренных заводов принадлежал ему. Тут уж прибыли (как оно было с производством спиртного во все времена и под любыми широтами) были и вовсе баснословными. А вот на торговлю табаком в России Шувалов уже получил полную монополию на двадцать лет. В год он за нее платил 70 000 рублей – а сколько нажил сам, истории осталось неизвестным.

Свои интересы он лоббировал в высших органах власти не только ради получения льгот и субсидий. В 1754 году он пробил очередной сенатский указ, по которому винокурение теперь становилось исключительно привилегией дворянства – чтобы меньше было конкуренции со стороны оборотистых купцов «простого» звания…

Крупный землевладелец, граф (получивший этот титул за участие в перевороте) Шувалов занимался и экспортом зерна. Это, как и в прежние времена, оставалось монополией государства, но теперь, в отличие от петровских времен, зерновым экспортом занимались и частные лица – в том случае, если получали особое разрешение от Сената. Добиваясь такового, Шувалов упирал, как и многие после него, не на свою выгоду, а на заботу о государственных интересах – «для пополнения российской казны за счет пошлин». Сенаторы разрешение выдали – то ли тронутые такой заботой о государственных интересах, то ли по каким-то другим причинам… Агенты Шувалова вывезли через Санкт-Петербург и Архангельск 100 000 четвертей хлеба (четверть, в тогдашнее время мера для сыпучих тел, составляла от 3 до 5 пудов, а пуд, как помнит читатель, – 16 килограммов).

В 1752 году Шувалов «на неограниченное время» получил очередную монополию – право рубить казенные леса в Архангельской губернии. Теперь он имел право строить конторы и лесопилки, на льготных условиях ввозить из-за границы припасы и провизию для рабочих, отправлять ежегодно на экспорт сотни тысяч сосновых и еловых брусьев и досок, тысячу мачтовых деревьев (стоивших за границей, где с деревьями для мачт обстояло плохо, весьма прилично). Сам Шувалов производством не собирался заниматься изначально – буквально тут же он за хорошие деньги перепродал контракт английскому купцу Гомму, оставив за собой самую легкую и прибыльную часть – торговлю лесом. Но и ее через восемь лет продал за 300 000 рублей тому же Гомму.

Сплошь и рядом Шувалов, такое впечатление, попросту шел по стопам помянутого Шемберга, саксонского барона, «отметившегося» во многих видах деятельности, где он получал хорошие прибыли (и всякий раз немало «отстегивал» Бирону). После падения Бирона и воцарения Елизаветы все промыслы и заводы Шемберга были отобраны в казну, а его как иностранного подданного попросту выслали «по месту прописки» – к сладкому пирогу пришли новые люди, в бароне уже не нуждавшиеся, хотевшие, как Шувалов, не «крышевать» за хороший процент, а грести доходы целиком.

Шувалов прибрал к рукам не только беломорские монополии Шемберга, но и речные промыслы. Потом обратил внимание на производство и экспорт железа – и на те самые заводы, которые раньше принадлежали Шембергу, а теперь пребывали в казенном управлении. Особенно его в этом плане интересовали уральские Гороблагодатские заводы, большой металлургический комплекс. Шувалов подал Елизавете прошение о передаче ему заводов в собственность. При этом он, хотя и пользовался тогдашним лексиконом, проталкивал те же идеи, которые уже в наше время нам впаривали и впаривают иные, извините за выражение, либералы: мол, частный собственник будет гораздо эффективнее государственного управленца, «невидимая рука рынка» сама все расставит по своим местам… В общем, эту лапшу на уши придумали не вчера…

Императрица прошение удовлетворила. Шувалов получил в собственность заводы и рудники. Конечно, не бесплатно, а с обязательством выплатить в казну в течение 10 лет 179 689 рублей (для сравнения: по подсчетам историка времен Екатерины II Щербатова, самому Шувалову Гороблагодатские заводы приносили прибыли 200 000 рублей в год).

Шувалов действительно увеличил производство железа и расширил комплекс – именно при нем было начато строительство Ижевского и Боткинского заводов. Однако эти успехи были достигнуты не усовершенствованием каких-либо технологий, а благодаря корректировке тогдашних законов о «приписных» крестьянах. Вольнонаемным был лишь «инженерный состав», а все прочие работы выполняли крепостные крестьяне, «приписанные» к заводу, – по сохранившимся описаниям, работенка была хуже каторжной. При Анне Иоанновне позволялось «приписывать» к каждой домне по сто крестьянских дворов (из расчета по четыре «души» мужского пола на двор). Шувалов, опять-таки через Сенат, добился увеличения этой «квоты» до 150 дворов.

Кроме этого Шувалов «проталкивал» новые государственные льготы – добился полной отмены внутренних таможенных пошлин (что резко увеличило его прибыли), для перевозки железа ему бесплатно передали 16 изготовленных за казенный счет речных судов – а потом для строительства новых отдали «за так» Илимскую лесопильную мельницу. Были и государственные кредиты на постройку новых заводов – с долгими сроками погашения.

Как и следовало ожидать, «невидимая рука рынка» не помогла. Более рентабельными, чем при казенном владении, заводы так и не стали. Во-первых, часть госкредитов, полученных на развитие производства, Шувалов смахивал в свой карман, а во-вторых, сам ни разу в жизни ни на одном заводе не был – и поставленные им управители заводов и рудников вдали от начальства воровали на всю катушку…

Вдобавок Шувалов, насколько мог, тянул с выплатой за заводы и рудники причитавшейся суммы. Сенат сначала дал ему разрешение вносить плату не ежегодно, «а когда ему будет удобнее», а потом и продлил рассрочку платежей с 10 на 20 лет. К моменту смерти Шувалова из причитавшихся с него 179 с лишним тысяч рублей он ухитрился выплатить только 7000. После его кончины заводы и рудники забрали в казну (новые люди торопились к пирогу, ага) – но доходов с них Шувалов успел получить немало, было что оставить детишкам на молочишко…

Кстати, разорив купленные за 90 000 рублей заводы по производству меди, Шувалов ухитрился продать их казне… за семьсот тысяч. И ведь прокатило…

Помимо всей этой, с позволения сказать, коммерции, не брезговал Шувалов и взятками с купцов. Иссихановы, купцы-армяне, смогли создать компанию для торговли с Персией не раньше чем заплатили Шувалову, и немало. Мемуарист, современник событий, кроме этого случая поминает еще и другой – когда Шувалов негласно имел долю в винном откупе в Санкт-Петербурге, который держала компания купца Саввы Яковлева. А прибыль у Яковлева в одном 1750 году составила 300 000 рублей – причем чистая, после уплаты всех сборов. Какова была доля Шувалова, осталось неизвестным, но вряд ли маленькая.

Полную безопасность Петру Шувалову обеспечивало не только его «переворотное» прошлое и вытекавшая отсюда особенная милость Елизаветы – его родной брат Александр, тоже участник переворота, сразу после воцарения Елизаветы стал заведовать Тайной канцелярией (причем удержался на этом посту и при Екатерине II). Так что надежная «крыша» была не одна…

Скончался Шувалов в начале 1760 года. Вынос тела немного задержали, и в собравшейся поглазеть толпе громко звучали издевательские комментарии с довольно прозрачными намеками на все возможные монополии. Задержку одни объясняли тем, что покойного осыпают табаком, другие – что обкладывают моржовым салом. А третьи – что покойника посыпают солью (Шувалов имел прямое отношение к повышению цен на соль, явно по какой-то своей выгоде). Описывает эту сцену не простой современник – Екатерина II в своих «Записках». Достаточно надежный источник. Примеру Шувалова, в гораздо меньших размерах, следовали и другие, но не всем везло. В 1759 году граф Воронцов сунулся к Ивану Шувалову с просьбой походатайствовать перед Елизаветой о предоставлении ему исключительной монополии на вывоз хлеба за границу – не особенно и прозрачно намекая, что фаворит внакладе не останется. Не на того нарвался… Шувалов твердо ответил, что «никоим образом не может поступить против пользы государственной и чести своей».

В общем, понятие «монополия» к концу царствования Елизаветы приобрело в России самую дурную репутацию. Екатерина II долго не подписывала устав знаменитой впоследствии Российско-Американской компании, занимавшейся освоением русских владений на Аляске и в Калифорнии, – как раз из-за того, что там предполагались монопольные права компании… В елизаветинские времена появился на свет вовсе уж экзотический, по-моему, не имеющий аналогов в мировой практике вид преступности – правда, как я ни ломал голову, так и не понял, под какую именно статью тогдашнего Уголовного кодекса он подпадает…

Как выражался герой одного классического романа, дело в следующем. При Елизавете началось широкое развитие банковского дела. Поскольку в этом самое активное участие принимал Петр Шувалов, читатель быстро догадается, что к чему. И действительно, с подачи Шувалова были основаны Медный и Артиллерийский банки – якобы для пущей государственной пользы чеканки монеты из старых медных пушек. Дальше все шло, как обычно у Шувалова: за период Семилетней войны (1756–1763) именно через эти банки куда-то ухнула треть годового бюджета империи…

Но это позже, а в 1754 году был создан Дворянский банк, выдававший ссуды помещикам под залог земель, земель с крестьянами и просто крестьян без земли. Очень быстро нашлись, и в немалом количестве, хитрецы, которые…

Однако забежим немного вперед, во времена Николая I, когда Гоголь написал роман «Мертвые души». Подавляющее большинство «проходивших» его в школе так никогда и не задавались вопросом: а зачем, собственно, Чичиков тратил пусть и небольшие, но реальные деньги на покупку у помещиков «мертвых душ», крестьян, по бумагам значившихся живыми? Так обстояло в свое время и с автором этих строк: «пройти» бы побыстрее, и ладно. Никто на моей памяти не задал учительнице литературы этого вопроса (ответа она, подозреваю, и сама не знала). Вообще, самый надежный способ вызвать у человека отвращение к какому-то литературному произведению – включить его в школьную программу…

Выгода как раз и заключалась в том, что Чичиков собирался этих покойников заложить в Дворянском банке как живых, что сулило неплохую прибыль. Гоголь описывал не какую-то уникальную аферу, а, смело можно сказать, бытовуху. Его современники и без разъяснений прекрасно понимали, что к чему. Очень быстро после создания Дворянского банка нашлись хитрецы, ставшие там закладывать именно что «мертвых душ». Согласно тогдашним правилам, действовавшим до отмены крепостного права, проводились всероссийские переписи крепостных, называвшиеся «ревизскими сказками» (слово «сказка» очень долго, еще с XVII века, употреблялось в смысле «отчет». «Сказками» официально именовались и отчеты землепроходцев). «Ревизские сказки» проводились нерегулярно, с большими временными промежутками, а потому умершие крестьяне до очередной переписи формально числились живыми.

Бороться с закладчиками «мертвых душ» было невозможно по чисто техническим причинам: понадобился бы огромный штат чиновников, которые только тем и занимались бы, что ездили по всей России и проверяли, живы ли закладываемые крестьяне. Причем им запросто могли подсунуть и подставных – при полном отсутствии у крепостных писаных документов легче легкого.

(Вообще, Дворянский банк изначально был создан как кормушка для дворянства – очень низкий процент за ссуды и очень долгие сроки выплат, причем сплошь и рядом добивались отсрочки платежей, а уже заложенное перезакладывали…)

При Елизавете появилась и новая разновидность взятки, которую с большим размахом практиковал канцлер Алексей Бестужев. Создатели нашумевшего в свое время телефильма «Гардемарины, вперед!» неведомо с какого перепугу изобразили его этаким светлым рыцарем, бескорыстным борцом за интересы России. В реальности все обстояло с точностью до наоборот. Бестужев был отъявленной продажной шкурой, причем торговал не чем-нибудь, а как раз интересами России.

Крайне гнусная фигура. Бестужев регулярно, ежегодно получал так называемый «пенсион» и от Англии, и от Австрии, и от Саксонии, и от Франции. Бывали и разовые крупные выплаты, как в случае, когда Бестужев разворовал казну двух министерств, до которых мог дотянуться, и искал денег, чтобы хоть чуточку это казнокрадство замазать. В обмен, как легко догадаться, он пробивал через императрицу решения, касавшиеся интересов его нанимателей (а как их еще иначе называть?). В свое время, когда Елизавета искала по Европе невесту для наследника престола, будущего Петра III, Бестужев самым напористым образом проталкивал кандидатуру саксонской принцессы Марианны – наверняка небескорыстно (точных данных нет, но прекрасно известно, что Бестужев никогда и ничего не делал для иностранных держав бесплатно). Уже закончив книгу, я выяснил, что доказательства все же есть. Оказалось, сохранилось письмо прусского короля Фридриха Великого к матери будущей императрицы Екатерины II Иоганне. В нем король как раз и излагает подробно историю со взяткой Бестужеву, иронизируя над саксонцами, выложившими немалые деньги без всякой для себя пользы. Разведка у короля была отличная, так что он выдумать все это не мог. Вот только на этот раз саксонцы, сколько бы ни заплатили, ухнули денежки зря. Коса нашла на камень – у Елизаветы имелись свои веские соображения насчет будущей невесты. Тогдашняя Саксония была довольно сильным и влиятельным игроком на европейской арене, а Елизавета искала как раз знатную, но, вульгарно выражаясь, задрипанную принцессочку, чтобы по струнке ходила и с ладони ела. Именно по этой причине она и выбрала Софию-Фредерику Ангальт-Цербскую. Означенная, с позволения сказать, «держава» размеров была лилипутских и жила в такой бедности, что отец невесты, брат правящего курфюрста, вынужден был служить прусским полковником в захолустье. «Замарашка», правда, оказалась умнейшей и хитрейшей особой, но это уже другая история…

Все бы ничего, но очередная крупная взятка Бестужеву кончилась для России огромными расходами и большой кровью. Как человек крайне неглупый, Бестужев подводил под свое взяточничество «идейную платформу»: у него, изволите ли видеть, была своя «система», по которой Россия в союзе с Австрией и Саксонией должна была противостоять Пруссии и Франции (с которой Бестужев тем не менее тоже брал). Высокая политика, одним словом, – и какие циники смеют говорить о вульгарных взятках?

Так вот, Бестужев втравил Россию в Семилетнюю войну, где австро-франко-шведская коалиция при финансовой поддержке Англии воевала против Пруссии (причем до вступления в войну России прусский король Фридрих Великий, один из лучших полководцев XVIII столетия, лупил членов коалиции так, что клочья летели, – потому англичане и проплатили Бестужеву вступление России в войну).

Все до единого участники, и Пруссия, и ее противники, воевали ради каких-то конкретных выгод. Франция, долго и ожесточенно воевавшая в то время с Англией в Америке из-за тамошних колоний, рассчитывала подложить англичанам крупную свинью, захватив княжество (или, по-немецки, курфюршество) Ганновер. В случае удачи плюха была бы нешуточная, пусть и скорее морального плана: именно представителя Ганноверской династии англичане в 1714 году официальным образом «позвали на царство». (Эта династия правит в Британии и сейчас, разве что в 1914-м, после начала Первой мировой, по вполне понятным причинам, на волне тогдашней германофобии поменяла свое название на Виндзорскую – по одному из королевских замков.) Так что тогдашний английский король Георг II оставался в душе мелким германским князьком и титул курфюрста Ганноверского (что, в общем, и не скрывал) ставил выше британского королевского. И боялся, что Ганновер захватят не французы, а Фридрих, оттого и спонсировал антипрусскую коалицию. Ситуация создалась пикантная: одной рукой Англия воевала с Францией в Америке, другой ее спонсировала в Семилетней войне… Большая политика порой выписывает зигзаги и почище.

Шведы зарились на прусские земли, примыкавшие к Балтийскому морю, часть территории бывшей Ливонии, когда-то как раз Швеции и принадлежавшая.

Австрия и Саксония, согласно тайной договоренности, лелеяли еще более грандиозные планы: захватить всю Пруссию, не мелочась, и поделить, а Фридриху, этакому выскочке, посмевшему играть самостоятельную роль в тогдашнем «европейском концерте», оставить клочок земли с одним-единственным дворцом – этакий приусадебный участок, чтобы знал свое место.

Одним словом, у всех были свои реальные интересы – кроме России. Меж тогдашними Россией и Пруссией не было ни малейших противоречий, тем более таких, которые следовало бы решать войной (а война, согласно известному афоризму прусского фельдмаршала Клаузевица, есть не более чем продолжение политики другими средствами). Русские и прусские интересы практически нигде в Европе не пересекались.

Однако Бестужев взял немалую денежку и должен был ее отработать – иначе, чего доброго, больше не дадут. В итоге Россия вляпалась в нешуточные расходы, но, главное, десятки тысяч русских солдат и офицеров погибли или стали инвалидами исключительно из-за того, что Бестужеву хотелось денег. Вопреки мнению иных отечественных ультрапатриотов (к которым, вот парадокс, примкнула видный испанский историк Исабель де Мадариага), участие России в этой войне вовсе не вызвало никакого патриотического подъема. Наоборот. Судя по ценнейшему историческому источнику, мемуарам современника и участника тогдашних событий Андрея Болотова, ни офицеры, ни солдаты не могли взять в толк, за что им проливать кровь в этой непонятной для русских войне, происходившей за тридевять земель от России.

Кстати, Бестужева активнейшим образом поддерживал в стремлении втянуть Россию в войну вездесущий Петр Шувалов. Совершенно бесплатно, в отличие от канцлера. У него был свой интерес: как мы помним, этот субъект держал монополию на торговлю табаком. А во Францию из-за войны был затруднен ввоз как раз табака – английские каперы развернулись на всю катушку. Вот Шувалов и рассчитывал влезть на французский рынок со своим табаком (удалось ли ему это, я выяснять не стал, совершенно ненужные «штрихи к портрету»).

Бестужев дошел до полного и законченного беспредела. Когда через свою разведку (одну из лучших в Европе) Фридрих Великий узнал о планах Австрии и Саксонии, он не стал дожидаться, когда к нему вторгнутся, а нанес упреждающий удар первым. В лучших традициях еще не разработанной тогда «стратегии блицкрига». Удар получился столь молниеносным и жестоким, что прусские войска практически без боя заняли саксонскую столицу Дрезден, и саксонский курфюрст (по совместительству король польский) Август удирал в такой спешке, что, распихав по карманам самые крупные бриллианты из сокровищницы, бросил и огромный секретный архив, и супругу с детьми.

Ну, его семейство пруссаки не тронули (в те времена еще сохранялись кое-какие рыцарские традиции ведения войны), а вот на архив соответствующие прусские службы накинулись, как похмельный алкаш на пиво. Помимо кучи интересных документов, касавшихся планов захвата и раздела Пруссии, они, к стыду и позору Санкт-Петербурга, выгребли еще подлинник секретного письма канцлера Бестужева австрийскому канцлеру Брюлю, в котором Бестужев открытым текстом просил коллегу отравить русского посланника в Саксонии. Тот, мерзавец этакий, был категорически не согласен с бестужевской «системой» и при любом удобном случае выступал против. Хитрейший Брюль не стал ввязываться в прямую уголовщину – но все равно получилось как-то неловко. Однако Бестужев притворился, что никакого письма и не было, – стыд не дым, глаза не выест…

Премерзкий был субъект, ненавидимый всеми, даже родным братом, человеком честным. До того, чем он промышлял, не докатывались ни Меншиков, ни Бирон, ни фавориты Екатерины II. Дома казнокрадствовали так, словно завтра должен был наступить конец света, но интересами России все же не торговали.

Еще до окончания войны Бестужев попал в самое что ни на есть идиотское положение. Англичане в конце концов решили, что с Фридрихом выгоднее не воевать, а дружить – он соглашался в обмен на солидные субсидии беречь Ганновер как свое собственное королевство. Достигнув своих целей, англичане быстренько перестали субсидировать антипрусскую коалицию и недвусмысленно потребовали от Бестужева: если хочет и далее получать денежки, должен вывести и Россию из войны. Ну а с прочими участниками Фридрих разберется и сам, ему не привыкать…

Вообще-то Бестужев обладал одним-единственным, пусть и весьма сомнительным достоинством: коли уж он брал взятку, старательно ее отрабатывал, насколько удавалось.

Но на сей раз коса вновь нашла на камень. Виноват был сам Бестужев: он слишком долго и старательно убеждал Елизавету, что Фридрих – исчадие ада и войну нужно вести до полной победы. Елизавета взяла да и поверила. И мириться отказалась категорически. А Бестужев, понятно, не мог пожать плечами и сказать:

– Извини, матушка, ошибочка вышла. Король Фридрихус – золотой человек, с ним не воевать, а дружить нужно…

Потому что неминуемо получил бы резонный встречный вопрос:

– А раньше ты чем думал, когда кашу заваривал?

В конце концов он слетел со своего высокого поста, но не за взятки, а за чистую политику. Англичане вняли его объяснениям, что сломить упрямство Елизаветы невозможно. И решили пойти другим путем: дали еще денег не только канцлеру, но и молодой супруге наследника Екатерине, чтобы те организовали вполне серьезный заговор по захвату власти. У Елизаветы начались серьезные припадки с обмороками, и в этих обстоятельствах шансы на успех были велики.

Заговор этот, с одной стороны, вроде бы не имеет отношения к уголовщине, которой наша книга и посвящена, а с другой – очень даже имеет, поскольку речь идет опять-таки о взятках.

Заговор был, о чем свидетельствует переписка Екатерины с английским послом Уильямсом. Сначала она хранилась под грифом секретности, и читали ее лишь Александр II и Александр III. Однако после 1905 года и царского манифеста о свободе наступила известная оттепель. Именно тогда стало возможным открыто написать, что Петр III и Павел I умерли насильственной смертью, до этого было дозволено лишь поминать, что оба императора «внезапно скончались». Опубликовали в 1910 году и вышеупомянутую переписку – и сделал это не какой-то любитель сенсаций из бульварной газетки, а очень серьезный человек, С. М. Горяинов, управляющий Государственным архивом и архивом Министерства иностранных дел. Заговор был…

Екатерина и Бестужев вовлекли в него и фельдмаршала Апраксина, командующего русскими войсками в Пруссии. Именно его полкам предстояло сыграть главную роль: подавить возможное сопротивление. Императором предполагалось провозгласить совсем еще малолетнего цесаревича Павла, а правительницей при нем до совершеннолетия – Екатерину.

В августе 1757 года заговорщикам показалось, что долгожданный удобный момент настал: у Елизаветы случился очередной «удар», и доверенные врачи клялись, что на сей раз она не выживет…

К Апраксину срочно послали курьера. По его приказу русская армия, одержавшая нешуточные победы, внезапно стала отступать так, что это скорее походило на паническое бегство разбитой армии. Двигались форсированным маршем, бросая все, что могло помешать: пятнадцать тысяч больных и раненых, восемьдесят пушек, обозы с провизией, амуницией, боеприпасами. У прусских генералов глаза были квадратными от удивления, они не могли понять, почему так драпают несомненные победители.

И тут Елизавета вдруг вопреки прогнозам врачей выздоровела совершенно!

Планы заговорщиков автоматически рухнули, и в самом идиотском положении оказался Апраксин, которого хмурые господа из Тайной канцелярии встретили под Петербургом и повязали. О заговоре пока что никто и не подозревал – просто-напросто бегство Апраксина из Пруссии было столь вопиюще нелогичным, что прямо-таки требовало самого пристрастного расследования. Пытаясь хоть как-то объяснить его действия, многие подумали, что он получил от Фридриха солидную взятку – это объяснение все-таки было логичным. Понятно, объяснить подлинные причины своих действий Апраксин не мог, это было бы самоубийством. Никто и не думал, что придется что-то объяснять, а пришлось…

Содрогаясь от ужаса, Апраксин на ходу пытался измыслить хоть что-то убедительное: и порох кончился, и кони передохли от бескормицы, и пушек не хватало, и указания из Петербурга приходили самые дурацкие… Хмурые господа из Тайной канцелярии аргументированно и убедительно, с фактами в руках, доказывали фельдмаршалу, что он брешет абсолютно во всем.

А параллельно они кое-что накопали о заговоре, пусть и самые приблизительные сведения: начальник Тайной канцелярии Александр Шувалов к заговору не принадлежал и потому велел рыть землю на три аршина вглубь.

Но и того, что накопали, оказалось достаточно, чтобы Елизавета велела немедленно арестовать Бестужева и нескольких его сообщников из мелкоты. Однако старый лис успел сжечь абсолютно все компрометирующие бумаги – и известить об этом Екатерину.

Так что следствие оказалось в тупике. Улик не имелось ни малейших, а подозрения к делу не подошьешь. Вопреки обычаям того времени никого из арестованных, от Апраксина до мелкоты, не пытали – есть подозрения, что круг заговорщиков был гораздо шире, чем нам сейчас известно, и те влиятельные люди, что остались в стороне, как раз и обеспечили столь гуманное ведение следствия, чтобы кто-нибудь, оказавшись на дыбе, не развязал язык.

Елизавета дрогнула и заколебалась. Самолично допросив Екатерину, сочла ее ни в чем не виновной. Вызвала Александра Шувалова и спросила: может, Апраксин потому и молчит, что за ним нет ничего? А коли молчит, остается последнее средство – освободить…

Шувалов поехал в родную контору, велел привести Апраксина и наверняка с большим сожалением – такая рыба из рук выскальзывала – сказал:

– Осталось нам с тобой, Степан Федорыч, последнее средство…

Далее произошло нечто анекдотическое: Апраксин решил, что под «последним средством» имеется в виду как раз пытка. Испугался настолько, что его стукнул то ли инфаркт, то ли инсульт – упал со стула, а подняли уже неживого. Столь легкомысленный эпитет для его кончины я употребляю потому, что лично мне его нисколечко не жалко: никчемный был человечишка, совершеннейшая бездарь как полководец, высоких воинских званий и высших орденов удостоился исключительно благодаря тому, что водил тесную дружбу с Алексеем Разумовским, Иваном Шуваловым и канцлером Бестужевым. Да вдобавок долго прослужил в Семеновском полку, одном из двух престижнейших гвардейских. Весь его военный опыт – это два года войны с Турцией (1737–1739), где он был на десятых ролях в чине секунд-майора (тогдашнее майорское звание, как позже капитанское вплоть до революции, делилось на две степени: секунд-майор и премьер-майор, уже как бы «полный»). Не за что его жалеть, право…

Мелкоту выпустили. Единственный, кто остался под замком, – Бестужев. Его давние враги не могли пройти мимо столь удобного случая. И добились того, что бывшего канцлера в конце концов приговорили к смертной казни. Правда, не за реальные прегрешения – их-то как раз доказать не удалось – кто бы и когда выдавал расписки в получении взяток? Поэтому обвинили в «оскорблении ее императорского величества», в том, что Бестужев был горд и жаден, докладывал наследнику и его супруге всякую неправду о государственных делах и всячески отвращал их от «любви и почтения» к императрице. Ну не было конкретики – а разделаться хотелось, благо было за что…

Разумеется, в соответствии с «мораторием» Елизаветы его не казнили. И в сибирскую ссылку не отправили – всего-то навсего лишили всех чинов, званий и орденов, сослали в его же собственную подмосковную деревушку. Можно сказать, отделался легким испугом. Воспрянувший духом Бестужев до того обнаглел, что накропал книжицу под названием «Стихи, избранные из Священного Писания, служащего к утешению всякого христианина, невинно претерпевающего злоключения». Невинной жертвой он, стервец, недвусмысленно выставлял себя, любимого…

Петр III о Бестужеве не вспомнил – у него были гораздо более важные дела, хотя бы заключение мира с Пруссией. Был он гораздо умнее, чем принято думать («черную легенду» о его скудоумии создали Екатерина и ее сторонники), и руководствовался государственными соображениями: союзники Россия и Пруссия представляли в Европе нешуточную силу, не зря Екатерина позже в отношениях с Пруссией не отменила ничего из достигнутых Петром договоренностей, возвращенную им Фридриху Восточную Пруссию так за Фридрихом и оставила, хотя имела всю возможность переиграть – Восточная Пруссия была еще битком набита русскими войсками.

Вот Екатерина, придя к власти, Бестужева быстренько из ссылки выпустила и вернула ко двору – явно в благодарность в первую очередь за то, что он успел сжечь все бумаги по заговору и не дал ни на кого никаких показаний. Однако никаких должностей все же не дала – у нее имелись свои сторонники и любимчики, которых следовало вознаградить, в том числе и должностями, а Бестужев, рассуждая прагматически, по причине преклонного возраста уже мало пользы мог принести. Он прожил еще четыре года, потом помер своей смертью – и черт с ним, откровенно-то говоря…

Люблю я и нередко применяю «метод Валишевского». Что за метод? Да ничего сложного или загадочного. Историк-любитель Казимир Валишевский им часто пользовался. Будучи чистокровным поляком, вынужденным по каким-то политическим делам эмигрировать, он, по идее, не должен был питать любви к России, однако в начале XX века написал немало книг по русской истории, до сих пор издающихся. Пока русские историки старательно переписывали друг у друга «черные легенды» об Иване Грозном, Валишевский написал самую объективную на то время биографию Грозного. И в конце чуть ли не каждой главы уточнял: «Давайте посмотрим, что в это время происходило в Европе». И выкатывал такой список европейских кровавых безобразий, что Грозный на их фоне выглядел сущим ангелом кротости, белым и пушистым…

Вот этот метод и применим. Что происходило в XVIII веке в Европе? Да то же самое…

Почти повсюду в государственную казну запускали загребущую лапу то фавориты, то люди, стоявшие близко к трону (во Франции этим особенно грешили королевские братья). Там же, во Франции, официально и легально продавалась должность члена парламента (игравшего в стране роль Верховного суда). Охотников ее купить было немало – поскольку она давала «иммунитет» от судебного преследования. Дюма в романе «Виконт де Бражелон» описывает реальную ситуацию: молодой король Людовик XIV всерьез разгневался на всемогущего министра Фуке, но даже он не мог собственной волей его арестовать – Фуке помимо прочего был членом парламента, а парламент своих не сдавал и при малейших обидах своим членам мог поднять и вооруженный мятеж, что порой случалось. Так что Фуке хитрыми обходными маневрами привели к тому, что он продал свою должность, лишившись неприкосновенности, и моментально с превеликой радостью арестовали…

Кроме того, во Франции самым законным образом можно было купить полк солдат. За исключением нескольких особо привилегированных гвардейских частей, живших на королевское жалованье, обычные армейские полки были своего рода частной собственностью своих полковников, потому что полковник на свои деньги кормил, обмундировывал, вооружал и снаряжал полк. Любой желающий, если имелись предложения, мог купить себе полк (разумеется, если он был благородным дворянином).

В Англии чуть ли не до конца XIX века, опять-таки официально и легально, продавались патенты на офицерские чины (за исключением, правда, генеральских). Любой, пусть даже не имевший никакого военного образования и ничего в военном деле не смысливший, мог патент купить – ну понятно, при условии, что он не просто располагал нужной суммой, а был «джентльменом».

И прекрасно просто, что в тогдашней России не было парламента! Иначе прибавилось бы лихоимства…

Так уж повелось в просвещенной Европе: в уголке практически любого парламента сидела, мило улыбаясь, Тетушка Коррупция, и вид у нее был самый цветущий…

Почему-то именно в Англии, так уж исторически сложилось, особенный размах приобрели с начала XVIII века финансовые пирамиды, то бишь акционерные общества. Честное слово, нашей «МММ» и прочим «Хопер-инвестам» до них было далеко. Механизм тот же: под обещания крупных дивидендов собирали денежки вкладчиков, но быстро оказывалось, что дивидендов нет и не предвидится. А уж иные названия! «Компания по извлечению серебра из свинца», «Компания по производству пушек, стреляющих квадратными ядрами» (я с вами не шучу, такие реально существовали, и английские лохи наперегонки несли туда денежки). Компания… по организации с помощью летательных аппаратов воздушного сообщения меж Англией и Индией (конец XVIII века).

Иногда «пирамидчики» попадали под суд и удавалось возместить обманутым вкладчикам часть денег, иногда не получалось и этого. Всячески откручивались. Организатор воздушной линии Лондон – Бомбей, когда припекло, сбежал в новорожденные Соединенные Штаты, а там, особенно в отношении Англии, действовал принцип: «С Дона выдачи нет».

Но по житейской сметке всех переплюнул создатель «Общества по извлечению прибыли», вообще не сообщивший широкой общественности о том, чем его компания будет заниматься. Заявил с таинственным видом: дело тайное, до поры до времени оглашать не следует, зато потом ахнете… И ведь не соврал – ахнули. Субъект этот не зарывался: с утра до обеда он собрал с тысячи человек (ведь и к нему ломанулись!) две тысячи фунтов (именно столько стоила его акция). После чего закрыл контору на обед – и форменным образом растворился в воздухе, сбежав «на континент». Так никогда и не был разыскан, неизвестно даже его имя и национальность. К слову, собранной им суммы по тем временам хватало для покупки большого поместья. Так что можете представить, какие деньги потерял сам Исаак Ньютон, вложивший в очередной «лохотрон» 20 000 фунтов. Хотя именно ему следовало вести себя осмотрительнее: он не просто знаменитый ученый, а двадцать восемь лет, до самой смерти, был директором Королевского монетного двора, на этом посту провел успешную денежную реформу по перечеканке монеты и выпуску новой (в отличие от многих подобных ей реформ в других странах, ничуть не ударившей по карману населения). Уж он-то в экономике разбирался, но вот, поди ж ты, тоже повелся…

Так вот, все эти «пирамиды» могли работать лишь после утверждения их устава парламентом. Парламент охотно утверждал – и небескорыстно. Особенную резвость проявляла верхняя палата – палата лордов. Эти частенько проталкивали крайне удобные для себя законы касательно коммерции, потому что в большинстве своем имели на стороне нешуточный бизнес, вплоть до работорговли (одно время и в Англии официально узаконенной).

Естественно, парламентские выборы сопровождались массой грязных махинаций. Имелась куча «гнилых местечек» – округов, имевших право посылать депутата в парламент, но при этом захиревших и превратившихся в убогие деревеньки. В одном случае никакого населенного пункта не имелось вообще. С наступлением моря кусок суши ушел под воду, но его владелец еще долго участвовал в парламентских выборах. Единственным избирателем в своем «округе» был он сам, а потому всякий раз единогласно бывал избран в парламент (а когда надоедало, перепродавал свои права желающим). Я не шучу, господа мои, так и было. Промышленный центр Бирмингем с населением примерно в десять тысяч человек не имел права избирать своего депутата, как и многие другие большие, но «молодые» города – а вот «гнилые местечки», где жителей можно по пальцам пересчитать, это право имели: старинные английские традиции, ага…

В том же романе о Пиквикском клубе Чарльз Диккенс с максимальным приближением к реальности описал, как проходили парламентские выборы: как в открытую подкупали и спаивали избирателей, какие меры принимали, чтобы «обезопасить» часть электората соперника и не допустить к выборам (это уже первая треть XIX века).

Новорожденные Соединенные Штаты переняли от матушки-Англии немало тамошних традиций, в том числе и касавшихся выборов. Чтобы попасть в сенат или конгресс, кандидат допьяна поил своих избирателей, а вот скупого на подобные расходы проваливали запросто. Позже началась вовсе уж неприкрытая коррупция: каждая собака знала, какой именно компанией – железнодорожной, нефтяной или торговой – куплен тот или иной сенатор или конгрессмен…

Рекорд, который не может быть побит (и при любой парламентской коррупции ни разу нигде не повторившийся), поставила прекрасная Франция. В конце XIX века на грани банкротства оказалась акционерная компания по строительству Панамского канала – денег на достройку категорически не хватало еще и оттого, что значительная их часть ушла в карманы владельцев компании. Решили устроить выпуск дополнительных акций. Разрешение на это мог дать только парламент – тогда «панамцы», не мелочась, купили его целиком, всех до единого триста с чем-то депутатов. Разрешение, ясен пень, получили. Потом, правда, был большой скандал, газетная шумиха, но главные заводилы (и парламентарии) вывернулись. С тех пор слово «панама» служит названием не только страны или шляпы, но и синонимом самой грязной, немалого масштаба аферы…

Шведский парламент, риксдаг (состоявший главным образом из благородных дворян), был куплен опять-таки практически весь – правда, не одной иностранной державой, а несколькими. На всех углах об этом не кричали, но люди понимающие, глядя на заседавших, прекрасно знали: вот это – «русская» партия, это – австрийская, прусская, английская, а вон там, слева, – французская. Понятно, деньги платили за то, чтобы господа депутаты, наплевав на шведские интересы, проталкивали те решения, что были выгодны странам-покупателям.

Причем именно парламент реально управлял страной – в свое время шведских королей превратили в полное подобие польских, даже еще более бессильных коронованных марионеток, чем польские. Поломал эту систему очередной король, Густав III, причем довольно изящно. С помощью своих агентов и на свои деньги он разжег несколько крестьянских мятежей, а потом с невинным видом попросил у риксдага войска, чтобы отправиться с ними на усмирение бунтующих. Депутаты, потеряв бдительность, войска дали. Никаких мятежей король усмирять не пошел, но очень быстро в одно прекрасное утро оказалось, что здание риксдага, где все до единого депутаты собрались на очередное заседание, окружено шеренгами солдат, державших у ноги ружья с примкнутыми штыками. И тут же стоят пушки, возле которых с зажженными фитилями замерли канониры, выглядевшие хмурыми и решительными. Вскоре в парламент пришли посланцы от короля и, дружелюбно улыбаясь, попросили принять новые законы, по которым вся власть переходила бы от парламента к королю. Законы приняли быстро и единогласно. Добровольно и с песней. Благородное дворянство затаило злобу – и в 1792 году граф Анкарстрем выстрелил в короля из пистолета прямо на дворцовом балу, смертельно его ранив. Однако переиграть уже не удалось…

Представляете, что началось бы в России, заведись там парламент в XVIII веке? Да то же самое…

Тем более что перед глазами – печальный пример созданной Екатериной Комиссии, которой предстояло из рыхлой массы старых и новых законов создать более упорядоченное Уложение. А также озвучить наказы избирателей. Вот именно, избирателей. Только 5 % депутатов были «назначенцами» Сената, Синода и тогдашних министерств. Остальных выбирали голосованием не только дворяне, но и горожане, офицеры и штатские чиновники, купцы, казаки, даже свободные и государственные крестьяне и «некочующие инородцы» – одним словом, в выборах участвовали все сословия, за исключением помещичьих крестьян.

Хотели как лучше, а получилось как всегда. Вместо приведения в порядок законов депутаты занялись главным образом тем, что стали выбивать побольше прав и привилегий для того или иного сословия, которое представляли. Сплошь и рядом эти требования друг другу противоречили, а потому очень быстро прения приняли такой накал, что понадобилось специальное распоряжение: рассаживать депутатов на таком расстоянии, чтобы они не смогли друг до друга доплюнуть (не анекдот, быль). А через год императрица, видя, что никакого толку из ее благих намерений не выйдет, навсегда распустила Комиссию. Таков печальный итог первого ростка парламентской демократии в России.

К слову, избиравшаяся при последнем императоре Государственная дума прославилась редким бескорыстием – но, подозреваю, исключительно оттого, что серьезного влияния на государственные дела не имела, а следовательно, не представляла ни малейшего интереса для солидных денежных людей… Зато нынешняя… Тихо прикрываем дверь и удаляемся на цыпочках, утешая себя нехитрой истиной: в другие времена и в других странах бывало и почище…

Однако вернемся в «век осьмнадцатый».

Никаких мер по борьбе с коррупцией и прочими грехами Петр III принять попросту не успел. За полгода своего царствования провел немало толковых реформ и нововведений, но совершил одну крупную ошибку: ликвидировал зловещую Тайную канцелярию. Не сделай он этого, не исключено, остался бы на троне, живым. Никак нельзя в России (да и в других странах), особенно в XVIII столетии, отменять органы политического сыска…

Последствия известны и слишком хорошо описаны, а потому можно ограничиться краткой фразой: свергли и убили, а потом старательно создали «черную легенду» о «недоумке».

После вступления на престол Екатерины II прежние забавы продолжались с большим размахом. Воровали все, кто имел к тому возможность, сверху донизу. Крупные фигуры, в отличие от прежних царствований, к ответу практически не привлекались. Вовсю действовали традиции Петра Шувалова (к слову, по некоторым данным, умершего как раз из-за злоупотребления тогдашней виагрой). Хорошо хоть не бестужевские, при Екатерине никто за взятку государственные интересы иностранным державам уже не продавал, чего не было, того не было.

Полное впечатление, что в какое-то время Екатерина с тоскливой безнадежностью поняла, что взятки, казнокрадство и коррупция неискоренимы, – и откровенно махнула рукой. Нет, какая-то борьба все же шла, появлялись указы о недопущении взяток, вяловато работали «соответствующие органы», но в общем и целом – никаких особенных успехов. Согласно известной древнегреческой притче об узнике и мухах («Прохожий, не сгоняй с меня мух – они уже сытые, прилетят голодные!») Екатерина не меняла генерал-губернаторов, не без известной логики рассуждая: старые, в принципе, изрядно заворуйствуя, поумерили аппетиты, а если придут новые и голодные, хапать станут гораздо больше. Порой она пыталась действовать чисто воспитательными методами. Все знали, что ярославский воевода крайне нечист на руку, но хорошо навострился прятать концы в воду. В очередной его день рождения императрица при большом стечении дворцовой публики презентовала ему собственноручно связанный кошель, но не обычного размера, а длиной в полтора аршина (примерно 30 сантиметров). Самый что ни на есть неприкрытый намек. По свидетельствам современников, воевода намек прекрасно понял и проказить не перестал, но аппетиты все же поумерил.

В последние годы жизни Екатерина вообще отказалась от какой бы то ни было борьбы с трехглавым драконом. Не кто иной, как Державин писал: «Под конец царствования так послаблено сие злоупотребление, что можно сказать – на словах запрещалось, а на деле одобрялось». Гаврила Романыч, говоря современным языком, был в теме и проблему знал не понаслышке. Не только поэт, но и государственный деятель, он, будучи губернатором в Тамбове, попытался прижать тамошних чиновников. Сам Державин в жизни не брал. Правда, любил перекинуться в картишки на деньги, но и тут его уважали за то, что человек знал свою меру и умел вовремя остановиться – проиграв тысячу рублей, Державин бросал карты и вставал из-за стола.

Ничего у него, конечно, не вышло: против него единым фронтом выступили не только чиновники, но и тамошние купцы, которым проще было дать взятку, чем таскаться по судам. Сопротивление было таким, что Державин плюнул и подал в отставку. На других занимаемых им немаленьких постах он тоже пытался бороться с трехглавым злом, но всякий раз безуспешно…

Современники рассказывали интересный случай, уверяя, что это не анекдот. Митрополит Платон, когда произносил речь в Петропавловском соборе по случаю очередной победы над турками, для пущей патетики коснулся находившейся там же гробницы Петра I и воскликнул:

– Восстань, государь, и воззри на дела потомков!

Пребывавший среди публики Кирилл Разумовский тут же тихонько прокомментировал:

– И зачем он его кличет? Если встанет, то всем нам достанется…

Уж он-то знал, о чем говорил, – произнося эти слова, опирался на трость, усыпанную алмазами и рубинами. Будучи гетманом Украины, немало нажил добра на этом, как уже говорилось, чертовски хлебном месте. Правда, к тому времени гетманом он уже не был: в свое время, исходя не из прихоти, а из насущных государственных интересов, гетманство решили отменить вообще. С Разумовским задушевно побеседовал всемогущий тогда фаворит Григорий Орлов, мягко предложив уйти в отставку по собственному желанию, обещая в этом случае солидный ежегодный «пенсион» и город Батурин в полную собственность. И ласково улыбнулся с холодными глазами: мол, ежели станешь ерепениться…

Спорить с Григорием было бы форменным самоубийством – и сам он имел немалую власть, и его брат Алексей, всем было прекрасно известно, участвовал в убийстве свергнутого Петра III и переступить через труп мог, как через бревно. Моментально оценив ситуацию, гетман добровольно и с песней подал в отставку. И еще долго прожил в довольстве и покое. Дореволюционный историк Д. Бантыш-Каменский написал о нем: «Очевидцы и предание свидетельствуют о редкой справедливости, величии души, природном уме, доброте сердца, беспримерной щедрости, правдолюбии и веселом нраве сего вельможи».

Спору нет, все перечисленные качества Разумовскому были в той или иной степени присущи. Однако историк умолчал о методах, которыми отставной гетман сколотил немалое состояние…

Отдельная песня – фавориты Екатерины. «Мимолетные», если можно так выразиться, пребывавшие, согласно тогдашнему определению, «в случае» всего-то год-два, руку в казну не запускали и взяток не брали – исключительно оттого, что Екатерина их не допускала к должностям. Правда, вознаграждение деньгами, драгоценностями, землями с крестьянами, орденами и прочей благодатью они получали запредельное по тем временам.

Зато постоянные…

Григорий Орлов, один из активнейших участников переворота 1762 года, с чисто человеческой точки зрения был не таким уж и «плохим парнем». Добрый, отзывчивый, готовый оказать покровительство совершенно безвозмездно, щедрый, не имевший обыкновения таить злобу и мстить. Слишком многие современники об этих его качествах вспоминали, так что все должно быть правдой.

Одна беда: среди достоинств Орлова никогда не числилось большого ума. Как ни пыталась Екатерина пристроить любимца к серьезным государственным делам, толку не выходило. Заняв посты генерал-фельдцехмейстера и генерал-директора над фортификациями (начальника инженерных войск), Григорий проявил себя главным образом тем, что с очаровательным простодушием дочиста разграбил казну обоих ведомств – ну, сошло с рук, конечно… Отправленный однажды Екатериной на серьезнейшие русско-турецкие переговоры после очередной войны, Орлов высочайшего доверия опять-таки не оправдал: по воспоминаниям современников, понес такую чушь, что остальным членам делегации пришлось его унимать.

Его парадный камзол стоил миллион рублей, поскольку был сплошь расшит бриллиантами. Их тогдашняя цена прекрасно известна. Так что количество камней подсчитать приблизительно можно: либо, самое малое, тысяча крупных, каратов в десять, либо гораздо больше тех, что поменьше.

В конце концов Екатерина его отставила от всех постов, отлучила от постели и недвусмысленно приказала при дворе не появляться. Правда, в утешение еще долгое время продолжала жаловать деньгами, имениями и титулами: за участие в перевороте он стал графом, а после почетной отставки – и князем. Через несколько лет был отправлен практически в ссылку в Ревель, где изрядно самодурствовал: например, награждал орденами Российской империи, на что имела право только императрица (Екатерина, наверняка скорбно вздыхая, эти награждения все же утверждала).

Был замечен в шалостях с казенными деньгами и его брат Алексей – правда, во взятках оба брата не замечены (им в этом попросту не было нужды, и без того на деньги, имения и награды пожаловаться не могли).

А уж пришедший им на смену Григорий Александрыч Потемкин – это, господа мои, поэма в прозе!

Казнокрадствовал прямо-таки феерически, с размахом, который до него многим и не снился…

На очередную войну с Турцией ему выделили 55 миллионов рублей. Последующая ревизия обнаружила полное отсутствие надлежащей отчетности. Касательно 41 миллиона имелись какие-никакие, но бумаги, позволявшие судить, что деньги пошли на дело. Еще на 9 были расписки, но изрядную часть субъектов, их подписавших, найти и идентифицировать так и не удалось. Как пишется в наше время, «неустановленные следствием лица». Еще миллион выдан на сторону по запискам секретаря Потемкина В. С. Попова, но тот тянул с объяснениями долгие годы, так что в конце концов императрица махнула рукой и велела «снять вопросы». Наконец, четыре миллиона испарились неведомо куда. На вопросы об их судьбе Потемкин, в точности как впоследствии Ельцин на вопрос о судьбе бесследно исчезнувшего немалого валютного кредита из-за границы, пожимал плечами:

– А черт их знает, куда делись…

Кроме шалостей с казенными средствами, Потемкин часто брал в долг – и у казны (на общую сумму в три с половиной миллиона рублей), и у известного банкира Сутерланда – семьсот тысяч. Ни казна, ни банкир возврата денег так и не дождались…

После завоевания Крыма Потемкин, ставший к тому времени помимо прочего светлейшим князем, обнаружил, что там немало соляных залежей, где соль можно буквально грести лопатой со дна высохших озер. Быстро получил разрешение взять эти места в аренду, а поскольку, видимо, не чувствовал в себе особенных способностей к предпринимательству, тут же перепродал аренду купцам за 300 000 рублей.

Брал продажу водки (винные откупа) в разных губерниях – в отличие от некоторых, не на подставных лиц, а на свое имя. И тут же сдавал их в аренду.

Главному своему поверенному в водочных делах Шемякину Потемкин продал свой Аничков дворец, подаренный Екатериной. А потом начал у императрицы же просить дворец назад. Та пошла навстречу, Аничков дворец у Шемякина выкупили за счет казны и отдали Потемкину.

Иные его комбинации не лишены изящества. По совету своего управителя, светлейший в свое время купил санкт-петербургский стекольный завод. А чтобы получить побольше прибыли, велел через надежных людей распустить слух, будто собирается ради устранения конкуренции протолкнуть у императрицы указ о полном запрете ввоза стекла из-за границы. Все знали, что устроить такое (и еще не такое) Потемкин вполне способен, – а потому купцы поверили и встали в длиннющую очередь, раскупили всю «готовую продукцию» потемкинского завода и на всякий случай заключили сделку на поставки на многие годы вперед – с немалыми авансами.

Кстати, со вторым своим дворцом, Таврическим, опять-таки подаренным Екатериной, Потемкин провернул схожую комбинацию. Казне дворец обошелся «под ключ» в 600 000 рублей (строительство, меблировка, украшение). Когда возникла очередная нужда в деньгах (их фаворит мотал, не считая, плохо уже разбирая, где его средства, а где казенные), Потемкин уговорил императрицу купить дворец в казну за те же шестьсот тысяч. А через пару лет получил и его в подарок.

Рассказывают о записке Потемкина в казначейство с требованием выдать денег, составленной крайне лаконично: «Дать, е… мать!» (И ведь наверняка дали.) И о его расписке: «Получил два мешка денег». Некоторые историки не склонны считать это очередным историческим анекдотом…

В свое время лишился владений, города Кричева с прилегающими землями, польский магнат Мнишек (потомок того самого Мнишка, отца Марины Мнишек). Теперь эти места в Беларуси, а в те времена принадлежали Речи Посполитой и после ее раздела оказались в России. Мнишек, в отличие от многих других «братьев по классу», присягать Екатерине отказался, за что и был лишен земель, подаренных императрицей Потемкину.

Город обладал самоуправлением (знаменитое «магдебургское право»), а его жителями были люди свободные. Не склонный играть в демократию, Потемкин быстренько город самоуправления лишил, а жителей перевел в крепостные (что по тогдашним временам было уже чересчур, подобная практика имела место лишь при Петре I). Жители подали в суд, и тяжба затянулась на восемнадцать лет. Чем она закончилась, мне, увы, неизвестно.

На казну Потемкин переложил и все расходы по содержанию своего стола (800 рублей ежедневно). А поесть тогда умели и любили, я бы и сам не отказался отведать голубятину с раками, окуней с ветчиной.

Потемкину все сходило с рук не только потому, что он был фаворитом императрицы. Такие уж стояли времена – многим все сходило с рук. Взять хотя бы обер-прокурора Сената Глебова. Еще при Елизавете он решил, в точности как современные рейдеры, захапать винокурни в Иркутской провинции. Купцы, которым они принадлежали, не хотели, понятно, задарма расставаться со столь выгодным бизнесом и попытались искать правду по инстанциям. Тогда Глебов отправил туда следователя Крылова, а тот быстренько заставил купцов признаться в расхищении 150 000 рублей казенных денег – как позже установили, натуральными пытками. Винокурни отобрали, вдобавок Глебов, уже с особым цинизмом, обязал купцов внести в казну расхищенные якобы средства, выплатить лично ему 30 000 рублей, его домочадцам преподнести подарки, а в завершение всего… выразить Сенату благодарность за «справедливое следствие». Став при Петре III генерал-прокурором, распоясался вовсе. Проведенное при Екатерине расследование, кроме иркутской истории, выяснило о Глебове еще много интересного. Финал? Глебова уволили со службы с запрещением занимать впредь какие бы то ни было чиновничьи должности, однако вместе с тем присвоили звание генерал-поручика. Касательно Крылова вышел указ, которым предписывалось бить его на месте преступления, в Иркутске, кнутом, а потом навечно сослать в каторжные работы. Однако указ не был исполнен ни в одной букве. Такие уж стояли времена.

Да, еще о Потемкине, точнее, о том, как он однажды все же возвратил долг – но в весьма своеобразной манере, с присущим ему чувством юмора.

На сей раз он задолжал итальянцу, придворному часовщику. Всего-то четырнадцать тысяч рублей – для Потемкина копейки, а для часовщика сумма очень приличная. После нескольких бесплодных попыток вернуть свои кровные итальянец тоскливо возопил:

– Ваше сиятельство, ну что для вас эти деньги? Смех один!

Ненадолго задумавшись, Потемкин переспросил:

– Смех, говоришь?

И загадочно ухмыльнулся. Буквально в тот же вечер люди Потемкина привезли итальянцу все деньги сполна. На целой веренице телег – потому что Потемкин заем вернул медной монетой. Формально к нему не придраться – не было оговорено, какими именно деньгами возвращать долг. Медная монета, выражаясь сегодняшними терминами, была законным платежным средством, имеющим хождение на всей территории Российской империи. Итальянцу пришлось деньги взять. Медяками он у себя в доме набил две комнаты, от пола до потолка…

Кстати, тот же метод применил уже в XX столетии один американский фермер, которого чем-то допек выдавший ему кредит банк. Возвращать его фермер приехал на тракторе, прицеп которого был забит мешками с самой мелкой монетой. Тут же стоял и благожелательно улыбался финансистам его адвокат, явно готовый по американской привычке выкатить солидный иск. Деньги пришлось принять: формально опять-таки придраться не к чему. В обширном, по-американски обстоятельном контракте ничего не было написано касательно того, какими именно деньгами возвращать кредит. Центы и пятицентовики – опять-таки законное платежное средство, имеющее хождение по всей территории США. Так что, если кому-то вздумается подшутить над банком, имейте в виду. Если в кредитном договоре не значится обратного (наверняка не значится), смело можете возвращать мешками с мелочью. Обязаны принять…

После смерти Потемкина в небывалом фаворе оказался последний любовник императрицы, двадцатишестилетний Платон Зубов. Постаревшая Екатерина, прежде с большим разбором допускавшая фаворитов к государственным делам, а иных и вовсе державшая чуть ли не под домашним арестом, запрещая появляться при дворе, на сей раз дала промашку. Зубов получил множество важнейших, ключевых постов, в том числе стал генерал-фельдцехмейстером, воронежским, екатеринославским и таврическим генерал-губернатором (две последние должности перешли к нему после смерти Потемкина). Ну, чины, титулы и почти все ордена империи (кроме ордена Св. Екатерины, чисто дамского, и Георгия, который все же полагался только за военные заслуги, коих за Платошей не числилось) – это уж само собой разумеется… Как и деньги с «душами».

Зубов прославился запредельным взяточничеством. Хапал, где только возможно, за хорошие деньги раздавал конфискованные у мятежной польской шляхты поместья, не брезговал даже тем, что заставлял судейских чиновников передавать ему незаконченные судебные дела, где предусматривался денежный штраф. Потом, включив «административный ресурс», без труда добивался решения в свою пользу и деньги, иногда невеликие, прикарманивал…

Вступивший на престол Павел I с коррупцией боролся прямо-таки свирепо. Едва стал императором, вытурил в отставку многих чиновников, на которых имелись «оперативные материалы» касаемо взяточничества и казнокрадства. Особенно беспощаден был к заворуям, имевшим офицерские чины. За присвоение казенных денег поручика Картавского лишили чинов и дворянства, посадили в крепость, конфисковали имения в возмещение убытков. И поручиками дело не ограничивалось: в Сибирь были отправлены в кандалах генералы Сибирский (это фамилия такая) и Турчанинов, на губернаторских постах нахапавшие немало.

К сожалению, порой Павел действовал с присущими ему непоследовательностью и порывистостью. За год до смерти, получив доклад о воровстве в Вятке, он одним махом отправил в отставку всех чиновников губернии. Но потом многих вернул на службу. Тогда же приказал возвратить из ссылки князя Сибирского – правда, не вернул ни чинов, ни конфискованной недвижимости. (К слову, едва вступив на престол, Александр I, добрейшей души человек, вернул Сибирскому все чины и конфискованное в казну имение, да вдобавок повысил в чине, сделал действительным статским советником и назначил сенатором…)

Увы, увы… При Павле в очередной раз подтвердилась русская поговорка о том, что темнее всего – под пламенем свечи. Пользуясь одним из афоризмов В. Черномырдина, «никогда такого не было, и вот опять»…

Во времена непрестанной и жесткой борьбы Павла с коррупцией главвором Российской империи стал его фаворит Иван Павлович Кутайсов. Карьеру он сделал просто фантастическую. Прежние фавориты все же происходили не из холопов, даже Меншиков с его крайне мутным происхождением был человеком свободным, а Бирон, по некоторым данным, из совершенно захудалых, но все же дворян. Кутайсов же был натуральнейшим «военным трофеем», по своему положению мало чем отличавшимся от холопа.

«Иваном» и «Кутайсовым» он стал только в юности, когда был крещен в православие. По происхождению – чистокровный турок, чье подлинное имя мы уже никогда не узнаем. Десятилетним мальчишкой его прихватили в качестве трофея после взятия турецкого города-крепости Бендеры. Малолетнего турчонка, как экзотический сувенир, в полном соответствии с незатейливыми нравами той эпохи фельдмаршал Румянцев подарил Екатерине, а та, не имея в нем особой надобности (негритенок – это все-таки интереснее, а вот обычный турчонок…), передарила его сыну Павлу (в честь которого Кутайсов впоследствии при крещении и получил свое отчество).

И его «карьер» (тогда это слово употреблялось в мужском роде) взмыл прямо-таки на космические высоты. Поначалу он служил у Павла брадобреем и почему-то фельдшером. Помаленьку он стал «расти по службе» – сначала, как бы поделикатнее выразиться, был посредником меж наследником престола и сговорчивыми девицами всех сословий, а там стал особо доверенным лицом. Еще позже – графом и камергером, всемогущим фаворитом. В казну не лез, чего не было, того не было. Зато за крупные взятки «решал вопросы» самые разнообразные, и развернулся так, что его не без оснований считали самым богатым человеком в России. До самой смерти императора ему все сходило с рук. Это второй случай столь феерического взлета иностранца по происхождению, причем происхождению самому низкому. Первый произошел с Мартой Скавронской-Крузе, попавшей в плен после взятия Нарвы и быстренько ставшей сексуальной игрушкой рядовых драгун. Нам она гораздо более известна как супруга Петра I, впоследствии самодержавная императрица Екатерина Алексеевна (подобно Кутайсову, получившая это отчество при крещении – ее крестным отцом был царевич Алексей)…

При Александре I времена настали относительно вегетарианские – и после его восшествия на трон Кутайсов всего-навсего был мягонько отстранен от двора, и только.

О коррупции при Александре – во втором томе. А мы сейчас поговорим о весьма серьезных вещах…

Поскольку во все времена в одном и том же человеке порой самым причудливым образом переплеталось дурное и хорошее, многие помянутые в книге сиятельные заворуи в то же время сделали немало полезного для страны, а некоторых со всеми на то основаниями, нисколечко не преувеличивая, можно назвать «Славой России». Даже так…

Начать можно с боярина Федора Михайловича Ртищева, того самого, что придумал чеканить медные деньги и ценить их наравне с серебряными – нечистоплотная афера на государственном уровне, завершившаяся Медным бунтом. И в то же время за Ртищевым числятся немалые заслуги в области тогдашнего просвещения…

В 1640 году киевский митрополит Степан Могила, основатель Киевской академии (дававшей в первую очередь духовное образование, но и курс вполне «светских» наук), прислал царю Михаилу Федоровичу предложение: создать в Москве новый монастырь и поселить там «старцев» из Киевского монастыря – в первую очередь не богомолья ради, а чтобы они учили греческой и славянской грамматике «детей бояр и простого чина». Царь к этой идее остался совершенно равнодушен – ну, еще при избрании его царем бояре, не особенно и скрываясь, говорили: «Не особенно и крепок умом наш Миша». Боярская дума предложение митрополита проигнорировала. А вот Ртищев к нему отнесся с живейшим интересом. На свои собственные деньги построил под Москвой Андреевский монастырь, куда выписал из Киевского и других монастырей тридцать ученых монахов. И монастырь, и монахов он содержал опять-таки на свои средства. Монахи переводили на русский иностранные книги по самым разным наукам, учили желающих славянской, латинской и греческой грамматике, риторике, философии и другим «семи свободным искусствам» (как называли тогда в Европе гуманитарные науки).

Более того, Ртищев, будучи уже достаточно пожилым, сам засел за изучение греческой грамматики, много времени проводил в беседах с учеными монахами, засиживаясь и ночами. Потом самым откровенным образом использовал свое высокое «служебное положение» и влияние при дворе – но на дело, безусловно полезное, в отличие от медных денег: форменным образом заставлял молодых подьячих из разных приказов регулярно ходить в Андреевский монастырь и обучаться там латыни и греческому. Многие, как пишут тогдашние книжники, подчинялись исключительно «страха ради», но иные всерьез втягивались в науки – и тогда Ртищев их отправлял за свой счет учиться в Киевской академии.

Потом Ртищев вызвал из Киево-Печерской лавры очередного ученого монаха, Епифания Славинецкого, который перевел на русский много греческих книг и составил греческо-славянский словарь. А Ртищев на свои деньги построил неподалеку от Москвы постоялый двор, где могли бесплатно жить неимущие странники. Во время неурожая в Ростове, уже оставшись без денег, продал все свое имущество, а вырученные деньги раздал пострадавшим от голода. Все это делалось, повторяю, исключительно по его собственной инициативе – значит, имелись у человека нешуточные духовные потребности и тяга к благотворительности.

Каюсь, я допустил существенную ошибку – назвал Ртищева боярином. Такого звания он не имел. Подвели источники, в том числе и довольно серьезные, где Ртищев упорно именовался боярином. В действительности, как окончательно выяснилось, он не поднялся выше придворного звания постельничего, уже при Алексее Михайловиче – чин немаленький по тем временам, не имевший к «смотрению» за царской постелью ничего общего (как и существовавший и в России, и в Европе чин «конюшего» не имел никакого отношения к конюшням). Правда, в последние годы жизни он был воспитателем будущего царя Алексея, и Михаил за это хотел пожаловать его боярским званием, но Ртищев решительно отказался.

Перевешивает ли все вышеизложенное прегрешения Ртищева на почве государственных финансов? Да, безусловно.

Схожая история с Меншиковым. На военной службе он проявил немалую личную отвагу: со шпагой наголо лез вместе с солдатами на стены при штурме Нарвы, участвовал во взятии Ниеншанца, Дерпта, Иван-города, осаде и взятии Азова. Уже командуя кавалерийскими частями, отогнал от Санкт-Петербурга сунувшийся было к строящейся будущей столице шведский отряд генерала Майделя. С этой же конницей участвовал в Полтавской битве, где, как выражается Военная энциклопедия, «своей решительностью, граничащей с военной наглостью, заставил остатки шведской армии положить оружие у Переволочны». Выиграл гораздо менее известные битвы со шведами у Калиша, под Лесной и так называемую «гродненскую операцию» (а гораздо раньше участвовал и в морском сражении, когда русские галеры на Балтике взяли на абордаж шведские океанские фрегаты). Позже участвовал во взятии Риги, а в 1713 году, отправленный Петром на кратковременную службу к датскому королю в качестве «военспеца», поучаствовал и во взятии датчанами шведской крепости Тенинген, за что получил от датского короля его портрет с алмазами, предназначенный для ношения на груди (и в России, и за рубежом подобные портреты негласно ставились выше любых орденов). В том же году во главе русско-саксонских войск взял штурмом (у шведов) город Штеттин, а попутно по распоряжению Петра взыскал крупные контрибуции от Гамбурга, Любека и Данцига – за торговлю со шведами. Города платили добровольно и с песней – с их стен прекрасно видно было расположившиеся неподалеку войска Меншикова.

Впечатляющая военная карьера. Не зря Военная энциклопедия, чьи авторы не были склонны раздавать комплименты впустую, именует Меншикова «даровитым полководцем».

Кроме того, Меншиков долгие годы был опорой Петра во многих гражданских делах. Одним из ближайших соратников. Не зря сам Петр многое ему прощал, а во время очередного следствия отменил предстоящий суд, сказав примечательные слова: «Где дело идет о жизни или чести человека, то правосудие требует взвесить на весах беспристрастия как преступления его, так и заслуги, оказанные им отечеству и государю, и буде заслуги перевесят преступления, в таком случае милость должна хвалиться в суде». При всей моей нелюбви к Петру I все же считаю, что на сей раз он сказал золотые слова. Заслуги Меншикова многократно превышают его прегрешения. И совершенно справедливо, что в современной России ему поставлены три памятника: в Петербурге, в пригороде Петербурга Колпино и в том самом Березове, где Меншиков в ссылке окончил свои дни (сейчас – поселок городского типа Березово в Ханты-Мансийской автономной области). Есть за что…

В царствование Анны Иоанновны Бирон, в общем, ничего особенно полезного для государства не сделал. Зато фельдмаршал Миних, тоже порой допускавший вольности в обращении с казенными суммами, – совсем другого полета человек. Один из лучших русских военачальников своего времени – именно под его командой русские полки взяли штурмом серьезнейшие Перекопские укрепления, ворвались в Крым и добрались до ханской столицы Бахчисарая, каковую, чтобы отплатить за все набеги, спалили дотла.

Будучи президентом Военной коллегии, Миних провел немало толковых реформ, слишком обширных, чтобы рассказывать о них подробно (тем более что в одной из предыдущих книг я это уже делал). Упомяну лишь об одной: именно чистокровный немец Миних уравнял русских офицеров с иностранцами. Еще со времен Петра принятые на службы иноземцы получали жалованья вдвое больше, чем русские, но Миних велел платить всем одинаково (не знаю, право, поднял ли он русским жалованье до уровня иностранцев, то ли «варягов» опустил до уровня русских – вероятнее всего, первое).

Среди прочего Миних в сжатые сроки достроил давно заброшенные Обводной и Ладожский каналы, проложил дорогу по берегу Невы от Шлиссельбурга до Санкт-Петербурга, построил шлюзы на реке Тосне. До самой смерти оставаясь подданным немецкого графства Ольденбург, он на военном и гражданском поприще сделал для России гораздо больше, чем многие чистокровные русские. Кстати, в отличие от многих, выгребавших из казны сотни тысяч, а то и миллионы, Миних брал относительно скромно, даже меньше тогдашнего «среднего уровня», – хотя его положение сплошь и рядом позволяло грести в четыре руки…

Петр Шувалов серьезно занимался оснащением русской артиллерии новыми образцами орудий – правда, не всегда удачными. Во время Семилетней войны за свой счет вооружил и обеспечил оружием и лошадьми конный корпус в 30 000 человек.

В биографии Григория Орлова, изучай ее хоть в лупу, хоть под микроскопом, не найдешь вообще ничего полезного, сделанного им для Отечества. Ну, разве что с Ломоносовым приятельствовал и частенько опрокидывал с ним чарочку-другую – но разве это заслуга? Препустейший был человек. Кто-то, правда, пустил в оборот придумку, будто бы Орлов вел переписку с Жан-Жаком Руссо, знаменитым писателем и философом, но последний, кого можно заподозрить в переписке с Руссо, это как раз Григорий…

Единственное, что можно поставить ему в заслугу, – подавление знаменитого Чумного бунта в Москве в 1771 году. Но это задача, с которой справился бы любой армейский офицер…

У его брата Алексея заслуги есть, но невеликие. Он, правда, во время знаменитого Чесменского сражения, где русский флот вдребезги расколошматил турецкий, командовал эскадрой и был признан главным победителем, за что кроме прочих наград получил почетную приставку к фамилии – «Чесменский». Однако он, совершенно не разбиравшийся в морских делах, командовал чисто номинально, победу обеспечили опытные флотоводцы – адмиралы Спиридов и Грейг.

(К слову, именно во время этого сражения немалую личную отвагу проявил третий из братьев Орловых, Федор, никогда не числившийся в фаворитах. Адмирал Спиридов и он на флагманском корабле «Евстафий» взяли на абордаж 90-пушечный фрегат командующего турецким флотом капудан-паши [чин этот у турок соответствовал русскому «полному» генералу или адмиралу]. Схватка получилась такой отчаянной, что оба корабля загорелись. Спиридов и Орлов, не теряя ни минуты, высадили экипаж в шлюпки, и, едва они успели отплыть, оба флагмана после взрыва крюйт-камер, то есть пороховых погребов, взлетели на воздух. Капудан-паша Гассан-бей, впрочем, тоже спасся и впоследствии заочно познакомился с Алексеем Орловым при довольно пикантных обстоятельствах, о чем подробнее – во втором томе.)

На государственной службе за Алексеем Орловым числится одна-единственная заслуга – отлично проведенная контрразведывательная операция, когда он в венецианском тогда городе Рагуза (ныне хорватский Дубровник) захватил самозванку, выдававшую себя за дочь Елизаветы и Разумовского. Ее подробную историю я, основываясь на строго исторических данных, уже приводил в книге «Екатерина Вторая. Алмазная Золушка», так что повторяться не буду. Скажу лишь, что особа эта представляла для России серьезную угрозу: пусть и довольно невысокого полета аферистка (и вовсе не русская), она все же могла стать «живым знаменем» для эмигрантов-мятежников вроде польских конфедератов. О том, что угрозу считали очень серьезной, свидетельствует секретная инструкция Екатерины Орлову: потребовать выдачи самозванки у городских властей, а если откажут – обстрелять город с кораблей. Такими инструкциями императрица не разбрасывалась…

Алексей, имевший в русской гвардии прозвища Алехан и Балафре (от французского слова, означавшего «Меченый» или «Рубленый», из-за жуткого шрама на щеке, но полученного не в бою, а в вульгарной кабацкой драке с собратом-гвардейцем), был человеком жестким и решительным. Свергнутого императора Петра III душил не моргнув глазом. Палить из пушек он не стал, а попросту прикинулся сторонником самозванки и заманил на свой флагманский корабль, где ее моментально определили под замок. После чего, не заморачиваясь международным правом, послал в Рагузу своих людей, и те средь бела дня похватали остававшихся там ближайших «сподвижников» самозванки, вломились в ее дом и выгребли большой архив.

Заслуга бесспорная – но с ней, если прикинуть, справился бы не один толковый офицер в невысоких чинах. Поручики и капитаны на службе в русской разведке удачно проворачивали за границей операции и потруднее. Да, Алексей еще вывел на своих конских заводах знаменитую породу рысаков, так и названную впоследствии – орловской. И это все о нем… Больше сказать нечего.

Зато Потемкин… Вот его без преувеличений можно именовать «Славой России». О его свершениях написаны толстые книги, здесь попросту не хватит места для подробного изложения, так что буду краток.

Еще до того как стать фаворитом, Потемкин успешно командовал русскими полками в очередной войне с турками, получил ордена Святой Анны и Георгия третьей степени, а также первый генеральский чин. Любовником Екатерины он был недолго, года два, но много лет, до самой своей смерти, оставался ближайшим сподвижником императрицы. С ее умом она прекрасно понимала: «постельные мальчики» – это мимолетно, а вот князь Григорий – самая могучая и надежная опора в важнейших государственных делах. Ими Потемкин и занимался со всем усердием.

Став генерал-губернатором Екатеринославской (Новороссия) и Таврической (Крым) губерний, Потемкин приложил немало сил для их освоения. Переселил туда примерно сорок тысяч человек (не только русских крестьян, но и много эмигрантов, от греков и сербов до швейцарцев), заложил десятки крепостей и городов, в том числе Севастополь, Симферополь, Херсон, Одессу, Николаев, Екатеринослав (нынешний Днепропетровск), на пустом месте создал Черноморский флот, устраивал фабрики и налаживал сельское хозяйство. Еще до того взял считавшуюся неприступной турецкую крепость Очаков.

Это вкратце, а подробное описание всех его заслуг перед Россией составило бы толстый том. Родиной, в отличие от Бестужева, не торговал. Однажды австрийский император Иосиф II предложил Потемкину – ни много ни мало – любое германское княжество в пределах Священной Римской империи, на выбор. За то, что Потемкин будет лоббировать при русском дворе австрийские интересы. Потемкин отказался. Как чуть раньше отказался от предложения Фридриха Великого обеспечить ему трон Курляндского герцогства, если фаворит предотвратит сближение России и Австрии.

К сожалению, в России до сих пор нет памятников ни Миниху, ни Потемкину, хотя они это, безусловно, заслужили…

Интересный – и достоверный – исторический факт. Многолетний начальник канцелярии Потемкина Попов после смерти патрона дослужился до генеральских чинов и в качестве президента Мануфактур-коллегии (нечто вроде тогдашних Министерства экономики и Министерства легкой промышленности, вместе взятых) пользовался правом личного доклада императору. Павел, прекрасно знавший прежнюю службу Попова и ненавидевший Потемкина, не раз подкалывал генерала язвительно-презрительными отзывами о «Великом Циклопе» (как в свое время прозвали Потемкина при дворе). Попов долго терпел, но в конце концов не выдержал. Когда однажды Павел не без патетики вопросил: «Как исправить зло, причиненное России Одноглазым?» – Попов невозмутимо ответил:

– Вернуть туркам Крым, ваше величество…

Смелость для такого ответа требовалась нешуточная: порывистый Павел отправлял в Сибирь и за меньшее (хотя порой и возвращал с полдороги). Дальнейшие события полностью соответствовали и временам Павла, и всему XVIII столетию: Павел осерчал, бросился за шпагой, собираясь если не пырнуть, то чувствительно приложить плашмя, Попов форменным образом кинулся в бегство. По приказу Павла его тут же арестовали и начали следствие, грозившее Попову не надуманными, а вполне реальными обвинениями: как полагается в ту эпоху, за ним водились серьезные грехи и по части взяток, и казенных денег. Однако Попов, человек опытный и знавший расклады, оказавшись на свободе под «подписку о невыезде», быстренько подарил свой дворец Кутайсову и отделался ссылкой в свое новороссийское имение (при Александре был возвращен ко двору и продолжал карьеру, как на государственной службе, так и, гм, в других областях жизни).

Кутайсов, кстати, в числе прочего вымогал «посулы» имениями у опальных вельмож. Добирался и до впавшего в опалу при Павле Алексея Орлова. Алехан (его прозвище) был человеком железным. В свое время, взойдя на трон, Павел решил устроить торжественное перезахоронение отца – и собрал всех участников цареубийства и переворота. Впереди гроба должен был идти Алексей Орлов с императорской короной в руках. Павел явно рассчитывал таким образом их всех морально устыдить. Плохо он знал этих людей… Алехан пронес корону с каменным лицом, определенно не испытывая никаких таких угрызений совести, – не тот был человек… А вот имение Кутайсову отдал: как сын своего века, прекрасно знал, что всесильный временщик может и в Сибирь отправить…

Сам Кутайсов, подобно Григорию Орлову, не сделал совершенно ничего полезного для Отечества. Но его второй сын Александр стал одним из героев Отечественной войны 1812 года. Одним из тех, о ком Марина Цветаева столетие спустя напишет в стихотворении «Генералам двенадцатого года»:

Одним ожесточеньем воли

вы брали сердце и скалу –

цари на каждом бранном поле

и на балу.

Пусть и отклоняясь от главной темы книги, стоит подробнее рассказать об Александре Ивановиче Кутайсове – хотя бы потому, что он оказался среди тех «героев двенадцатого года», кто несправедливо забыт.

Родился в 1784 году. Десяти лет от роду «поступил» на службу вице-вахмистром в престижнейшей лейб-гвардии Конногвардейский полк. Кавычки поставлены не зря: в то время практически все, кто только имел должные связи, старались «записать» детей на службу в какой-нибудь гвардейский полк. К тому времени, когда отпрыск достигал возраста, когда на службу можно было идти реально, он уже имел немалую выслугу лет и офицерские чины, так что начинать можно было не только с поручиков или капитанов, в иных случаях и с майоров. Известна парочка примеров, когда подобные «служаки», не дожив и до тридцати, толком и не послужив, уходили в отставку в генеральском чине – если судить по бумагам, выслуга немалая, в званиях росли быстро…

Нужно признать, что всемогущий фаворит вел себя еще относительно скромно: находились вельможные штукари (да и не особенно вельможные), которые ухитрялись «записывать в полк» не только новорожденных, но и… неродившихся! Иногда и это прокатывало, иногда случалась легкая конфузия – когда рождалась девочка. Ну, не особенно сгорая от стыда, ждали рождения мальчика и определяли его «в службу»…

На реальную службу Кутайсов-младший поступает в двенадцать – сержант Преображенского полка, в тот же день переведен в капитаны Великолуцкого полка, вскоре назначен обер-провиантмейстером к будущему победителю Наполеона Кутузову (тогда еще генерал-поручику), а два года спустя, в четырнадцать, становится уже генерал-лейтенант-провиантмейстером (военное интендантство). Служба в столь юном возрасте – нередкий случай у дворян в те времена (особенно в XVIII веке), но все же столь феерический взлет карьеры – даже по тем временам случай исключительный. Без отца тут просто не могло обойтись, и есть у меня сильное подозрение, что Кутайсов-старший не случайно пробил сыну именно такое местечко – золотое дно для нечистого на руку человека. И наверняка «старшие товарищи» очень быстро объяснили юному сослуживцу, что к чему, – иначе и быть не могло: должность ключевая, необходимо, чтобы занимавший ее человек встроился очень быстро в сложившуюся систему воровства и казнокрадства.

Однако уже в 1799 году карьера Кутайсова делает неожиданный и резкий поворот, и, сильные подозрения, отца отнюдь не устраивавший. Произведен в полковники лейб-гвардии Артиллерийского батальона, назначен адъютантом к выдающему военному деятелю графу Аракчееву. Под его руководством прекрасно ознакомился с артиллерийским делом. В 1803 году зачислен во 2-й армейский артиллерийский полк, явно собственными усилиями. В 1805 году произведен в генерал-майоры – несомненно, уже без помощи отца, к тому времени отстраненного от всех государственных дел и утратившего прежние связи (кому он теперь был нужен?).

Дальше начинаются бои. В знаменитой битве с французами под Прейсиш-Эйлау Кутайсов командует артиллерией правого фланга русской армии. Там стоит затишье, которое Кутайсову что-то кажется подозрительным… В одиночку он скачет на разведку и вскоре своими глазами убеждается: французы стягивают крупные силы, явно намереваясь внезапным ударом смять наш правый фланг. Времени посылать к вышестоящим командирам гонца с докладом и ждать распоряжений попросту нет. На свой страх и риск Кутайсов перебрасывает несколько батарей – и французы, очень быстро двинувшиеся в наступление, попадают под ожесточенный артиллерийский огонь и, понеся немалые потери, спешно отступают. За это «дело», как тогда принято было выражаться, Кутайсова награждают Георгием третьей степени. В гораздо менее памятном, но жестоком и кровопролитном сражении под Ломитеном Кутайсов снова проявил себя неплохо – и получил Владимира третьей степени. Совсем скоро, после крайне неудачного для русских Фридландского сражения, армия не бежит, но отступает в крайне расстроенном состоянии (речь, понятно, не об эмоциях, а об общем положении дел). Только благодаря Кутайсову, обеспечившему артиллерийское прикрытие, удалось переправить части через реку в крайне непростых условиях.

Сохранился портрет двадцатидвухлетнего генерал-майора тех лет: если оставить только лицо, прямо-таки мальчишеская физиономия, можно принять за старшеклассника 70-х годов XX века – тогда были в моде именно такие бачки чуть ли не до подбородка (и некоторые, увидев показанную мною репродукцию, где бумагой была прикрыта одежда, именно так и думали). Однако у «старшеклассника» – генеральские эполеты и боевые ордена.

В те годы хватало и молодых полковников, и молодых генералов, непозволительно юных не только по меркам нашего времени, но и не столь уж отдаленных от войны двенадцатого года лет. Яркий пример – опера по поэме Пушкина «Евгений Онегин», поставленная впервые в театре во второй половине XIX века. Ее создатели изобразили мужа-генерала молодой Татьяны Лариной седовласым осанистым старцем преклонных (или по крайней мере пожилых) лет. Меж тем в реальности генералу вполне могло быть лет тридцать с небольшим, а то и менее тридцати, но к моменту создания оперы об этом как-то подзабыли, генерал представлялся не иначе как пожилым и седовласым…

Одна из энциклопедий той же второй половины XIX века именует Кутайсова «одним из ученейших генералов Европы», и преувеличения тут нет. Кутайсов в 1810 году отправился за границу и провел там год, изучая в Вене турецкий и арабский (он потом прилично владел шестью иностранными языками), а в Париже – математику, архитектуру, фортификацию и военное дело. Много беседует с наполеоновскими генералами, не такими же молодыми, но далекими от пожилого возраста.

С началом Отечественной войны он, командуя артиллерией 1-й Западной армии, участвует во всех боях, которые отступающая армия выдержала с французами, – от границы до Бородино. Накануне Бородинской битвы отдает вверенной ему артиллерии приказ, который стоит процитировать обширно:

«Подтвердить от меня во всех ротах, чтоб они с позиции не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки. Сказать командирам и всем господам офицерам, что, отважно держась на самом близком картечном выстреле, достигнуть того, чтоб неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции. Артиллерия должна жертвовать собою; пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор; и батарея, которая будет взята, нанесет неприятелю вред, вполне искупающий потерю орудий».

Видя затишье на своем участке, Кутайсов не выдержал и самовольно кинулся в бой. Примкнул к генералу Ермолову, тоже достаточно молодому, будущему покорителю Кавказа, Ермолов начал «атаку экспромтом», чтобы отбить занятую французами батарею Раевского, один из ключевых участков сражения. Ермолов уговаривал его вернуться назад – Кутайсов отказался. Увидев оставшееся без командиров подразделение пехоты, повел его в атаку. И был убит ядром. Сначала в расположение его артиллерийского штаба прискакал конь Кутайсова, без всадника, с залитым кровью седлом, а на другой день офицер, свидетель гибели Кутайсова, принес его саблю и ордена. 28 лет…

Следуя суровой исторической правде, нужно отметить, что эта выходка Кутайсова все же имела и отрицательные последствия: все отданные по артиллерии распоряжения знал только он один, и многие батареи, оставшись без командования, не получили вовремя снаряды. Никакого поражения это за собой не повлекло, но все же повлияло на ход сражения в невыигрышную для русских сторону.

В оправдание Кутайсова можно сказать, что «общественное мнение» офицерства той эпохи (и не только русского) лишь поощряло самую безрассудную отвагу. А потому распоряжения вышестоящего начальства сплошь и рядом нарушались так, как это сделал Кутайсов. Знаменитый наполеоновский маршал (а незнаменитых маршалов у Наполеона попросту не было), сын простого конюха Ланн любил говаривать: «Гусар, который дожил до тридцати, не гусар, а дрянь». Сам он погиб в бою в 38 лет – правда, уже не будучи гусаром, но на передовой. Наполеоновские маршалы, вместо того чтобы командовать войсками с безопасного отдаления, часто со шпагой или саблей наголо бросались в схватку. Как и молодые русские генералы.

Так что поблизости вновь звучит песня, созданная по тому самому стихотворению Цветаевой и прозвучавшая в известном телефильме «О бедном гусаре замолвите слово»:

Вы побеждали и любили

любовь и сабли острие

и весело переходили

в небытие.

В одной невероятной скачке

вы прожили свой краткий век…

По моему глубокому убеждению, Кутайсову-старшему много грехов можно простить за такого сына…


Глава девятая Портные с деревянной иглой | Сыщик, ищи вора! Самые знаменитые разбойники России | Библиография