home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Синий берег Крыма

Крымская война (или Восточная, как ее долго называли в дореволюционной России) в современной литературе вовсе не овеяна мифами и легендами, но ее причины сплошь и рядом излагаются крайне упрощенно. О некоторых весьма существенных не упоминается вовсе – надо полагать, оттого, что не копают очень уж глубоко. Да и интеллигенция наша экономикой пренебрегает, обращаясь к ней крайне редко. Между тем за кулисами Крымской войны (как было со множеством других) вновь пряталась наша старая знакомая, Старушка Экономика, как всегда, делая вид, что ее там и нет…

Конечно, не последнюю роль сыграла самая оголтелая русофобия, десятилетиями пестовавшаяся в Англии – с тех пор, как британцы стали видеть в России главного стратегического соперника, способного, чего доброго, влезть в Афганистан и в Индию, да и вредившие английской экономике кое-какими действиями. Русофобию старательно нагнетали и газеты, иногда весьма серьезные и влиятельные, и «ястребы» в парламенте. Это, безусловно, причина, но не главная. Кто бы спорил, англичанам хотелось остричь когти русскому медведю, а лучше всего – и лапы оторвать с корнем, загнать Российскую империю обратно в пределы Московского царства. Что часто говорилось открытым текстом и печаталось на первых страницах газет – я уже приводил не один пример.

Причины Русско-турецкой войны, когда адмирал Ушаков нанес при Синопе сокрушительное поражение турецкому флоту, а русская армия заняла так называемые Дунайские княжества, Молдову и Валахию, опять-таки преподнося даже не упрощенно-романтически, что ли. Якобы Россия пошла на это, чтобы «защитить православных братьев, стенающих под басурманским игом».

Это не есть правда. Не так уж «православные братья» и «стенали». В отличие от мусульман-шиитов турки-сунниты вовсе не были столь уж упертыми религиозными фанатиками, более того, они предпочитали, чтобы их православные подданные так и оставались православными и не стремились к мало-мальски массовому обращению их в ислам. Снова чистой воды экономика: «райя», то есть немусульманское население Османской империи, платили гораздо больший налог, чем мусульмане. Так что каждый обращенный в ислам иноверец представлял собой убыток для турецкой казны.

Конечно, была еще и «проблема ключей». Поскольку турки, как только что говорилось, были народом веротерпимым, в Константинополе-Стамбуле имелось немало христианских церквей – и православных, и католических, и других конфессий. Турки их ни в чем не притесняли. И бытовыми вопросами – текущим ремонтом, разными хозяйственными делами – ведало учреждение, состоявшее из христиан. Оно же распоряжалось ключами от церквей – от всех, независимо от конфессии. Довольно долго ключи находились в руках православных митрополитов, но потом французский император Наполеон Третий добился, чтобы турки их передали католическому духовенству. Ну и Николай якобы принял это настолько близко к сердцу, что объявил Турции войну.

Это снова романтика самого дурного пошиба. Николай Первый был не романтиком, а жестким прагматиком. Мы уже видели, как всего двадцать лет назад, когда турецкому престолу возникла серьезная угроза со стороны Египта, Николай в защиту султана преспокойно высадил в Константинополе русские войска, нимало не заморачиваясь тем, что помогает «басурманам». Историю с ключами он просто-напросто использовал как повод, удобный предлог. Предлоги для войн бывали и легковеснее, шитые белыми нитками. Просто российское общественное мнение обрело убедительное объяснение: Россия защищает интересы православных, ущемляемых как нехристями-турками, так и ватиканскими папистами. Очень благородно звучало…

Подлинная причина – экономика.

Россия тогда экспортировала в Англию главным образом зерно, но к началу 50-х гг. XIX в. серьезную конкуренцию ему стало составлять турецкое. Русские промышленные товары, как это ни прискорбно для нашего национального самолюбия, в Европе сбыта не находили, потому что не могли конкурировать с английскими. Зато в Турции, Персии и Средней Азии спросом очень даже пользовались. Однако в последнее время туда активно влезли англичане.

Молдову и Валахию русские заняли в первую очередь оттого, что там в городах Браилов и Галац располагались крупнейшие зерновые биржи. Дирижируя ценами на зерно в Браилове и Галаце, Россия держала высокие цены на свое зерно в Одессе, вынуждая покупателей отправлять корабли именно туда. Этим дело не ограничивалось: чтобы не допускать в Браилов и Галац иностранные корабли, русские часто перекрывали устье Дуная. Упаси боже, не военной силой, мы же, господа, цивилизованные люди! Просто-напросто часто устраивались работы по «очистке фарватера» и «углублению Дуная», и никакой корабль, естественно, в Браилов и Галац попасть уже не мог, вынужден был идти в Одессу. Эти работы имели обыкновение затягиваться надолго. Иностранные зерноторговцы (чаще всего почему-то австрийские) жаловались своим правительствам. Петербург всякий раз находил убедительные отговорки, не поддававшиеся проверке: землечерпалок катастрофически не хватает, а те, что есть, уже в дряблом возрасте и постоянно требуют долгой починки, на одной запил капитан, и она не может выйти на реку, на другой боцманюга, опять-таки по пьянке, при ремонте утопил важную деталь механизма, и пока привезут новую, пройдет немало времени, на третьей некомплект матросов, на четвертой тоже что-то приключилось. Но в конце концов, господа, что вам в тех Браилове с Галацем? Плывите прямехонько в Одессу, там вам всегда рады и зерна продадут, сколько вашей душеньке угодно, – правда, исключительно по той цене, какую мы назначим…

Вот вам и подлинные причины. Разбив Турцию и навязав ей соответствующие договоры, Россия одним махом убивала бы двух зайцев: во-первых, ликвидировала конкуренцию турок в зерноторговле, во-вторых, вытесняла английские товары с турецкого рынка и преграждала им путь в Персию и Среднюю Азию. Так что передача ключей «папистам» пришлась как нельзя более кстати. Да и притеснение православных в Дунайских княжествах – предлог очень даже кошерный.

Англичане все эти игры и планы прекрасно просекали – сами были мастера на не менее хитроумные комбинации. А потому в одночасье изменили политику в отношении Турции на сто восемьдесят градусов – как уже говорилось, им к таким поворотам не привыкать. На флоте такой поворот именуется «поворот все вдруг», а британцы – морская нация… Буквально только что англичане строили планы раздела Турции, которую называли больным человеком Европы (активнее всего их в этом поддерживали австрийцы, зарившиеся на балканские владения турок). Но – «поворот все вдруг»! И вот уже Англия и послушно шедшая за ней в кильватере Франция поднимают страшный шум в защиту единой и неделимой Турции от «агрессивной России». (Точно так же Европа подняла страшный шум в четырнадцатом году этого века, защищая «несчастную Украину» от «российских агрессоров», злодейски оккупировавших «исконно украинский» Крым…)

Обязательно нужно добавить: в Петербурге полагали, что «горячей» войны с Англией, а уж тем более с коалицией государств ни за что не случится. Здесь нет ничего от благодушия – вина лежит на русской разведке, точнее, на одном-единственном человеке, графе Якове Толстом, более четверти века просидевшем резидентом в Париже под «крышей» атташе русского посольства.

Персона любопытная. В молодости друг Пушкина и активный участник декабристских кружков. 14 декабря 1825 г. застало его в Париже, и Толстой, не раздумывая, стал невозвращенцем, не без оснований полагая, что на родине окажется во глубине сибирских руд. К невозвращенцам Николай Первый относился сурово, безжалостно конфискуя все их движимое и недвижимое имущество, но здесь случай был особый – граф обладал обширнейшими связями и знакомствами в парижском «высшем свете». Специалисты тайной войны просто не могли пройти мимо столь перспективного кадра. Когда было создано Третье отделение собственной его величества канцелярии, исполнявшее самые разнообразные функции, и его шефом стал граф Бенкендорф, его люди очень быстро разыскали Толстого в Париже, пообещав от лица государя полную амнистию, без труда завербовали – граф и не сопротивлялся, честно говоря, хорошо представляя, что в противном случае останется с пустым карманом в блестящем Париже.

Бывший декабрист, надо сказать, работал отлично. Военными секретами он не интересовался, занимался тем, что мы сегодня назвали бы политической разведкой. Организовывал во французской прессе нужные России статьи и сам недурно пописывал для парижских газет. Вел то, что сегодня называется контрпропагандой и информационной войной, качал информацию из политических кругов, так что Петербург был практически полностью в курсе французских дел. Парижских газетиров граф покупал буквально пачками – публика была насквозь продажная. Одним словом, сделал для России немало полезного. Быть может, справедливо будет назвать его русским суперагентом номер один в Европе.

Увы, в 1844 г. все изменилось резко. В этом году умер граф Бенкендорф, крутой профессионал тайной войны, и на его место пришел граф Орлов, по большому счету – не более чем великосветский хлыщ. Страшный любитель парижских светских сплетен, амурных историй и прочих пикантных случаев – вроде тех скандалов, что устраивал в палате депутатов парламента Александр Дюма-старший (ага, тот самый, «папенька» трех мушкетеров).

Увы, Толстой, моментально уловив текущий момент и вкусы нового начальства, принялся халтурить самым откровенным образом. Вместо прежних серьезных и обстоятельных донесений, вместо прежней отличной работы на ниве информационной войны почти полностью переключился на сбор пикантных светских сплетен и амурных похождений известных в свете персон. Орлову эти отчеты страшно нравились – и Толстой практически забросил прежнюю серьезную работу. А потому совершал промах за промахом. Он отправлял в Петербург подробнейшие отчеты о многочисленных романах президента Франции Луи-Наполеона и проглядел подготовку означенным Луи переворота, в результате которого президент стал императором Наполеоном Третьим. И для Толстого, и для Петербурга это стало громом среди ясного неба…

И в дальнейшем Толстой громоздил промах на промах, его донесения по серьезным вопросам уже не имели ничего общего с действительностью. Толстой сообщает, что Франция на пороге финансового кризиса, да что там, полного банкротства и потому воевать никак не сможет, а французские финансы стоят прочно. Сообщает, что иностранные банкиры отказывают Парижу в займах, а они вовсе и не отказывают, так что деньги на войну у Наполеона есть. Пишет: противоречия между Англией и Францией столь велики, что две страны никогда не смогут заключить меж собой военный союз, а они взяли и заключили. Когда война, можно сказать, уже стучалась в дверь, Толстой докладывает в Петербург, что недовольство Наполеоном Третьим во Франции «распространяется с изумительной быстротой и охватывает все слои общества», что в эмиграции действует грозный и могущественный «революционный комитет», который подготовил восстание по всей Франции, и оно грянет моментально, если император вздумает объявить войну России. Между тем нет ничего и отдаленно похожего. Страшный «революционный комитет» состоит из кучки болтунов-литераторов во главе с Виктором Гюго. И занимаются они исключительно тем, что в уютных бельгийских кабачках перемывают косточки императору и пишут на него пасквили…

А ведь в Петербурге Толстому по старой памяти верят безоговорочно! Помнят его прежнюю, по-настоящему блестящую работу, помнят, что Толстой располагает в Париже обширной сетью агентуры, причем на высоких постах. Среди информаторов Толстого числился даже личный секретарь Наполеона Третьего. Вот только он давно уже поставляет Толстому те сведения, что интересуют исключительно графа Орлова. А ведь и Николай Первый, и его министры строят свою политику, отношения с Англией и Францией в первую очередь, на донесениях Толстого, ничего общего не имеющих с реальностью. Даже если бы французы его перевербовали и стали гнать через него дезинформацию, они и тогда не причинили бы России столько вреда. Нападения коалиции совершенно не ожидал ни Николай Первый, ни его генералы. Зато граф Орлов доволен – он как раз получил от Толстого пухлый пакет очередных французских пикантностей. В самом деле, это ведь так интересно – литератор Александр Дюма самозваным образом присвоил себе титул маркиза де ля Пайетри и пытается вызывать на дуэль родовитых дворян, а те брезгливо уклоняются, прекрасно зная, что происхождением Дюма не блещет…

Итак, войска коалиции высадились в Крыму, предварительно обстреляв снарядами и ракетами прибрежные города: англичане, французы, турки и подданные Сардинского королевства, отнюдь не самого маленького из государств, на которые тогда была разделена Италия. Если с первыми тремя все ясно, их мотивы и побуждения лежат на поверхности, то что касаемо сардинцев, я до сих пор не могу понять, какого лешего их в Крым занесло. Русские никогда не чинили им никаких обид, а собственных интересов у них в России не было никаких, ни политических, ни экономических. Единственное убедительное объяснение, какое приходит на ум, – англичане их попросту наняли. Воевать чужими руками они всегда были мастера.

Историю войны в Крыму я рассказывать не буду, о ней и без меня написаны горы книг. Займусь отдельными подробностями, деталями и нюансами, не имеющими отношения ни к вынужденному затоплению русской парусной эскадры руками русских же моряков, ни к героической обороне Севастополя. О самых разных аспектах, порой малоизвестных, прочно забытых.

Прежде всего – об интервентах. Французские войска состояли из французов. Турецкие – соответственно, из турок. Сардинские – из итальянцев. Что до британцев, изрядную часть их воинства составляли не этнические англичане, вообще не жители Британских островов и не подданные Великой Британии. Навербованные в Европе наемники – немецкие, фламандские, польские и чешские. Ну вот не любила Англия воевать собственными руками, что поделать…

Командующих русскими сухопутными войсками, сначала князя Меншикова, потом князя Горчакова обычно принято ругать за бездарность. Они и в самом деле проиграли оба крупных сражения, в которых участвовали. Но дело тут вовсе не в бездарности русских генералов и воинских талантах генералов интервентов. Причина совершенно в другом – в военно-техническом превосходстве противника. У русских ружья были гладкоствольные, а у интервентов – поголовно нарезные штуцера, бившие впятеро дальше. Штуцера были и в русской армии, но очень мало. Русские все же одержали несколько побед, правда, не таких крупных, как понесенные поражения, – главным образом тогда, когда им удавалось сойтись в штыковую, тут уж русскому солдату равных не было. А в остальных случаях противник с безопасного для себя расстояния расстреливал русских – пулями Минье, напоминающими наперсток, – шаг вперед по сравнению с русскими, классическими, круглыми, свинцовыми. Вот артиллерия у обеих враждующих сторон была примерно на одном уровне, но часто интервенты, опять-таки с безопасного для себя расстояния, попросту выбивали расчеты русских орудий, прежде чем те успевали сделать хоть один выстрел.

Одним словом, ни англичане с французами, ни тем более турки с итальянцами не могут похвастать особым полководческим искусством. Скорее наоборот. Достаточно вспомнить печально знаменитую атаку на русские позиции английской бригады легкой кавалерии под Балаклавой, которую не один английский автор называет «чудовищной ошибкой»…

Это была не просто гвардейская часть – элитнейшая. Шестьсот человек, не только офицеры, но и рядовые были из знатнейших английских семей, цвет аристократии. Атака эта больше напоминала массовое самоубийство…

Потом главнокомандующий английскими войсками лорд Реглан оправдывался: его-де не так поняли, он приказывал что-то совершенно другое, а вот те, кто Кардигану его приказ передавал, напутали самым роковым образом. Как бы там ни было, Кардиган, получив именно такой приказ, бросил своих кавалеристов с клинками наголо в лобовую атаку на русскую артиллерийскую батарею и готовых к стрельбе пехотинцев… Большего идиотизма и выдумать невозможно, но с Кардигана, собственно говоря, взятки гладки, приказы не обсуждаются, тем более на войне. Дисциплина в английской армии была жесткая, мы уже сталкивались со случаем, когда за невыполнение приказа повесили не кого-нибудь – адмирала. Так что вся ответственность безусловно лежит на Реглане.

Это был не бой – бойня, другого слова и не подберешь. Русские солдаты из пушек и ружей расстреливали несущихся по чистому полю всадников, как мишени в тире. Лев Толстой, молодым артиллерийским офицером участвовавший в Крымской кампании, писал потом: «Наши солдаты плакали, стреляя в эту кавалерию». Действительно, для военного человека нет ни славы, ни чести в том, чтобы отражать такую атаку. Плакали, но стреляли на поражение – а что поделать? Присяга, война, неприятель…

Погибла примерно треть кавалеристов, а по некоторым источникам, и вовсе около половины. Французский генерал Сент-Арно прокомментировал это кратко: «Это прекрасно, но так не воюют». Что до Кардигана, он вел себя с олимпийским спокойствием истинного британского джентльмена: вернувшись к себе на яхту (не в палатке же обитать благородному лорду?), он принял ванну, выкушал бутылку шампанского и преспокойно лег спать. В сотнях аристократических домов женщины надели траур, а с Кардигана как с гуся вода: совесть у него была чиста, он выполнял приказ (благо никто и не упрекал).

Лично мне решительно непонятно: как Кардиган вообще ухитрился выйти из этой мясорубки без единой царапины? По воинским уставам того времени (всех европейских стран) командир атакующего подразделения должен был находиться непременно впереди. Но скачи Кардиган впереди, его неминуемо скосило бы первыми же пулями или картечью. Выбивать у противника командиров – старое военное правило, наверное, такое же старое, как сама война. Объяснение напрашивается одно-единственное: этот сукин кот, наплевав на уставы, держался где-то в задних рядах, как-никак был старым солдатом и прекрасно понимал, чем кончится такая атака.

Вот, кстати, немножко не о войне, а о материях отвлеченных, вполне мирных. Причем о материях в прямом смысле слова. Так уж получилось, что и Реглан, и Кардиган дали свои имена двум фасонам пальто, которые носят и сегодня. Правда, кардиган стал чисто женским пальто, хотя в старые времена был и мужским.

Никто не спорит: в Крымской кампании Россия потерпела поражение. Но поражение поражению рознь. Интервенты одержали в Крыму победу, но вот триумфа не получилось. И сегодня у некоторых современных английских авторов можно прочитать, что Севастополь «был взят». Брешут, поганцы. Взят Севастополь не был – просто-напросто русские, убедившись, что далее защищать город, понесший жуткие разрушения от ядер, бомб и ракет, невозможно, из него ушли. Ушли в совершеннейшем порядке, со всем оружием. В донесении в Петербург так и было написано: «Севастополь врагом не взят. Севастополь нами оставлен». Так что победители водружали свои знамена на развалинах не взятого штурмом, а опустевшего, оставленного защитниками города. А это, согласитесь, никакой не триумф.

Потери англичан составляют, по разным источникам, от 40 до 60 тысяч. Французские и того больше – сто тысяч. Потери турок и сардинцев мне, честно признаюсь, неизвестны, но безусловно были немалыми. Во время Крымской кампании у англичан был милый обычай при любом удобном случае выпихивать вперед доблестных союзничков, а что до своих частей, в первую очередь старались бросать в бой те, что состояли из европейских наемников – что их жалеть? Особенно когда перед глазами пример легкой бригады?

Непременно нужно уточнить: изрядная часть погибших интервентов – вовсе не жертвы военных действий. В их лагере вспыхнули эпидемии холеры и дизентерии, унесшие немало жизней. А зимой 1854/55 г. немало непрошеных гостей погибло от переохлаждения. Больше всего сардинцев и турок. Морозы в ту крымскую зиму не опускались ниже минус десяти, но для теплолюбивых итальянцев и турок и этого хватило…

Боевые действия, кроме Крыма, происходили и на Балтике, и на Русском Севере, и на Камчатке. Однако по сравнению с Крымом они носили прямо-таки микроскопический характер, а на Севере и вовсе напоминали скорее дурацкий балаган.

Давайте посмотрим пристальнее.

Основательнее всего англичане и французы спланировали морскую экспедицию на Балтику. Силища, без дураков, была собрана нешуточная: 49 кораблей вице-адмирала сэра Чарльза Нейпира (22 000 моряков, 2344 пушки), 31 вымпел вице-адмирала Парсеваль-Дешена (1308 пушек). Позднее к ним присоединилась и эскадра д’Иллиера. Задача перед эскадрой была поставлена серьезная: разрушить до основания все русские укрепления на Балтике, уделив особенное внимание Кронштадту, потом отправиться на рейд Петербурга и повторить там то, что Нельсон устроил в 1806 г. в Копенгагене. Не мелочились, как видим.

Королева Виктория сама провожала эскадру на своей яхте. Нужно сказать, дама была воинственная. Часто выходила на балкон одного из своих дворцов, чтобы милостиво помахать ручкой пехотным полкам, направлявшимся в порт, чтобы уплыть в Крым. Любила посещать военные госпитали и вручать награды солдатам и офицерам. Старательно изучала карты крымского театра военных действий – получивший у нее аудиенцию главнокомандующий французским корпусом в Крыму генерал Канробер был не на шутку поражен, обнаружив, что королева знает позиции союзных войск не хуже его самого. Лично подписывала приказы об увольнении каждого офицера, который не мог продолжать службу из-за ранения (вроде конан-дойлевского доктора Уотсона) – «чтобы сохранить ту ценную связь между монархом и армией, которая установилась в годы войны». Всерьез жалела, что королевский сан не позволяет ей отплыть в армейский госпиталь в греческом Скутари и ухаживать там за ранеными. Узнав о «героической атаке» легкой бригады, она пригласила к себе Кардигана, чтобы рассказал ей, мужу, детям и членам королевской фамилии о «славном бое», каковым ей это позорище представили. Ну, Кардиган и постарался. Судя по воспоминаниям там присутствовавших, можно судить, что милорд наплел королеве с три короба. «При этом он проявил невиданную скромность в отношении своего героического поступка во время боя, но, правда, не без удовольствия». Лично я теряюсь в догадках: какой такой героический поступок ухитрился совершить Кардиган на поле боя, когда никакого боя, собственно говоря, и не было? Есть обстоятельная биография Кардигана, но у нас она не переводилась, а английский оригинал мне достать не удалось.

Пикантная подробность: королева, явно не знавшая, что в союзном лагере ту равнину под Балаклавой прозвали «долиной смерти», в память о своей встрече со «славным героем» заказала одному из придворных живописцев картину, где были бы изображены она, ее муж, принц-консорт[2] Альберт и, понятное дело, героический Кардиган. Так вот, на этюдах и эскизах присутствовали все трое, но на законченной картине были только принц и Кардиган, а королевы почему-то не оказалось. Среди придворных долго и упорно кружили сплетни, что Виктория приказала убрать ее с исторического полотна после того, как узнала о некоторых пикантных подробностях личной жизни Кардигана. Бабником бравый милорд был фантастическим, и в этом отношении был совершенно лишен классовой спеси – не делал никакого различия между знатными дамами и девушками с пониженной социальной ответственностью.

Но вернемся к англо-французской эскадре, отправившейся разорять русские укрепления на Балтике, рушить Кронштадт и громить Петербург. К разочарованию многих «ястребов» (и наверняка самой королевы-амазонки), она через несколько недель уныло приплелась назад, и Нейпир с превеликой неохотой доложил королеве, что результаты мизернейшие. Замыслы были грандиозные, а кончилось все форменным пшиком, о котором и докладывать-то стыдно. Нейпир, немало отличившийся в колониальных разбоях Великой Британии, на сей раз оскандалился так, что хоть на людях не показывайся.

Когда я подробно изучил историю экспедиции Нейпира, тут же вспомнил одну из самых знаменитых песен Владимира Высоцкого:

Распрекрасно жить в домах

на куриных на ногах.

Но явился всем на страх

вертопрах.

Добрым молодцем он был,

ратный подвиг совершил –

бабку-ведьму подпоил,

дом спалил.

На мой взгляд, Нейпир как две капли воды напоминает вертопраха из песни. Разве что со старыми ведьмами не сталкивался – с молодыми, впрочем, тоже. Судите сами.

Начал он с того, что сжег несколько не особенно и больших складов, кажется, даже не военных, в забытых богом и властями городках Брагештадт и Улеоборг, где никаких укреплений не имелось отроду. Потом высадил десант у столь же захолустного городишки Гамле-Карлебю. Никаких укреплений не было и там, но кое-какие регулярные русские войска наличествовали – целых две роты Финляндского стрелкового батальона. Они вместе с примкнувшей к ним сотней вооруженных чем попало местных жителей встретили десант весьма неласково, быстро и качественно разметав его по кочкам. Счет матча получился позорнейший для интервентов: у англичан – полсотни убитых и несколько десятков попавших в плен, у «комитета по встрече» – всего-то четверо раненых, и только.

Второго десанта Нейпир высаживать не стал, хотя солдат и морских пехотинцев у него имелось гораздо, неизмеримо больше, чем у защитников городка. Однако придя в ярость, отдал приказ: «Грабить, жечь и разорять!» Правда, все разорения свелись к тому мизеру, что вояки Нейпира сожгли несколько складов в городках Кемь и Ловиз, а разграбить так ничего и не разграбили. Так что Нейпир крайне напоминает незадачливого героя одной из сказок Салтыкова-Щедрина, медведя на воеводстве: от него кровопролитиев ждали, а он чижика съел. Полная аналогия.

Решив, должно быть, больше не размениваться на мелочи и вспомнив о главной цели «великого похода», Нейпир приказал идти прямехонько в Кронштадт, чтобы сровнять его с землей, а потом двинуть на Петербург…

И наткнулся на обширное минное поле, не дававшее подойти к Кронштадту на дистанцию пушечного выстрела или полета конгревовой ракеты (поскольку практически в то же время английские корабли обстреливали прибрежные крымские города не только пушками, но и ракетами, надо полагать, ракеты и у Нейпира имелись). Два передовых парохода, делавшие промеры глубины, на эти мины и напоролись. Потонуть не потонули, но повреждения получили знатные. Мины были новейшей системы, изобретения русского немца инженера Якоби – соединены с берегом электрическими проводами, и наблюдатели их взрывали, пуская ток.

Стало окончательно ясно, что к Кронштадту не прорваться, не говоря уж о Петербурге. И Нейпир скрепя сердце велел поворачивать назад – без сомнения, дико матерясь, моряки всех стран на это мастера.

На обратном пути Нейпир все же совершил нечто, отдаленно напоминающее ратный подвиг, – его корабли, встав на якоря у небольшой русской крепости Бомарзунд (остров Большой Аланд, что в Ботническом заливе), подвергли ее долгой и ожесточенной бомбардировке, а потом высадили десант и полуразрушенную крепость захватили. Правда, эту победу нельзя назвать такой уж славной – десант состоял из 11 000 французских морских пехотинцев, а гарнизон крепости – всего из 1600 человек, к тому же во время бомбардировки наверняка понес потери. Просто-напросто задавили числом, вот и все…

С такими вот скромными результатами Нейпир и вернулся на родину. Я не знаю, что сказала ему королева Виктория, но безусловно милостиво не улыбалась и сладкими пряниками не кормила, узнав, что и Кронштадт, и Петербург как стояли себе, так и стоят в гордой неприкосновенности. На морского волка обрушился град насмешек. Одна из лондонских газет язвительно писала: «Великолепнейший флот, какой когда-либо появлялся в море, не только не подвинул вперед войны, но возвратился, не одержав ни одной победы, без трофеев, с офицерами, упавшими духом и обманутыми в надежде обрести славу, с моряками, недовольными тем, что они не были в деле и не приобрели никакой добычи».

Как явствует из контекста, взятие Бомарзунда газетчики победой не считали – и вообще-то справедливо: в конце концов, брали крепость французы, а Нейпир ее только обстреливал, пусть и долго. Я не знаю точно, но наверняка лондонские уличные мальчишки распевали о Нейпире насмешливые куплеты собственного сочинения, а взрослые дяди торговали на улицах насмешливыми же листками-памфлетами – и то и другое у лондонцев давненько уж было в обычае.

Поскольку на Балтике не осталось ни одного вражеского корабля, русские торговые суда по-прежнему возили в Пруссию товары крупными партиями. Где их покупали в том числе и английские торговые агенты – война войной, а бизнес бизнесом…

На Балтике, по крайней мере, интервенты взяли пусть небольшую, но настоящую крепость – правда, французскими руками. А вот на Русском Севере дела у англичан обстояли и вовсе уныло…

В июне 1854 г. в Белое море вошла не такая уж большая английская эскадра. Все, что британцы там мелко нашкодили, позволяет их сравнивать с вертопрахом из песни Высоцкого, и никак иначе.

Для почина английские морячки браво взяли на абордаж несколько карбасов, одномачтовых поморских суденышек, груженных зерном и рыбой. Английские барахольщики и этим не побрезговали.

Потом два английских парохода неведомо с какого перепугу объявились у Соловецкого монастыря, расположенного на одном из островов одноименного архипелага. За каким лешим их туда понесло, понять решительно невозможно: монастырь никогда не был военным объектом. Один из отечественных авторов выдвинул версию: британцы то ли сплетен наслушались, то ли начитались бульварных книжек, где писали, что именно в монастырских подвалах хранится часть сокровищ российской императорский короны.

На каждом из пароходов было по 14 пушек. Британцы повели себя как люди, воспитывавшиеся где-нибудь в хлеву: даже не отсалютовав флагом в знак приветствия, рукой не помахав, моряки с одного из пароходов с ходу принялись палить по монастырской стене, сделав тридцать выстрелов. Наивные люди… Стены монастыря были сооружены из громадных валунов. Ядра от них отскакивали, как мячики, а бомбические, то есть разрывные снаряды тоже не причиняли никакого вреда. В некотором смысле монастырь и впрямь был неприступной крепостью. Когда в XVII в. соловецкие монахи объявили, что не признают богомерзких никонианских реформ, а будут придерживаться старой веры, и затворились в осаде, разозленный царь Алексей Михайлович послал туда целое войско – как стрельцов, так и обученные на европейский манер полки «иноземного строя». Это немаленькое воинство топталось у стен восемь лет – и взяли монастырь исключительно потому, что среди осажденных нашелся предатель и показал ведущий то ли во двор, то ли в одно из помещений потайной ход. А тут, изволите ли видеть, английские декаденты рассчитывали чего-то добиться пальбой с одного-единственного пароходика, рядом с могучими монастырскими стенами как-то не смотревшегося…

Монастырь огрызался. Нельзя сказать, что он был совершенно беззащитен в военном плане. Там имелась небольшая инвалидная (то есть ветеранская, из старослужащих) команда и десять пушек: восемь вполне современных шестифунтовых, присланных на всякий случай архангельским губернатором при известии о начале войны, и две трехфунтовых монастырских, стоявших там со времен Петра Первого, если не раньше (впрочем, по конструкции и те и другие, в общем, не отличались).

(Я уверен: тот, кто углубленно не интересуется военной историей, попросту не поймет, что скрывается за названиями пушек. Не раз с таким сталкивался. Охотно объясняю: ничего особо загадочного в них нет. Просто чуть ли не до конца девятнадцатого века калибр пушек измерялся не в миллиметрах или дюймах, а по весу ядра. Трехфунтовая пушка стреляла ядрами весом в три фунта, то есть 1 кг 200 г. Шестифунтовая, соответственно, ядрами вдвое тяжелее, И те и другие отнюдь не относились к крупнокалиберным.)

Инвалиды и монахи отвечали огнем – почему-то только из двух пушек из десяти, тех самых древних трехфунтовок. Но и ядрышки этих раритетов причинили пароходу некоторые повреждения. Англичане убрались от греха подальше, ночь проболтались где-то в море, а утром вернулись. На сей раз не стреляли, отправили в монастырь парламентера на шлюпке с ультиматумом на русском и английском языках.

«Поскольку Соловецкий монастырь принял на себя характер крепости и производил стрельбу по английскому флагу, то, в удовлетворение за такие враждебные действия, капитан, командующий эскадрою, требует: во-первых, безусловную сдачу гарнизона со всеми пушками, оружием, флагами и военными припасами; во-вторых, гарнизон должен сдаться не позже шести часов по получении сей депеши. В случае же нападения на парламентерский флаг или если комендант не передаст сам лично свою шпагу на пароход «Бриск», немедленно последует бомбардирование монастыря».

Ага, и Луну с неба… Никакого коменданта в монастыре не имелось – откуда бы ему там взяться, это же не военное укрепление? (Флагов, кстати, тоже.) Поэтому архимандрит подписал ответное послание просто: «Соловецкий монастырь». В вежливых выражениях, но твердо ультиматум отклонил.

Тогда оба парохода открыли огонь и вели его в течение девяти часов, не жалея снарядов. На сей раз инвалиды и монахи отвечали из всех своих десяти пушек. По большому счету получилось лишь долгое сотрясение воздуха и напрасный расход пороха и ядер – ни русским не удалось зацепить пароходы, ни монастырь не понес разрушений. Ни убитых, ни раненых у русских не было, даже когда монахи устроили крестный ход с чудотворными иконами, молясь о поражении врага. Они проходили по гребню стены, накрытому деревянной крышей. Англичане ожесточенно по ней палили, ядра во многих местах крышу проломили, но никого даже не поцарапало – ну, как-никак крестный ход, чудотворные иконы…

В конце концов англичане, должно быть, поняли, что ничего этой пальбой не добьются, и ушли. Всей эскадрой направились к крохотному необитаемому Заячьему острову. Непонятно почему так названному – там не было не только зайцев, вообще никакой живности, и ни одно деревце не росло – голый камень. Правда, там стояла старая деревянная церквушка, где останавливались помолиться проплывающие поморы. Вот на нее за неимением лучшего англичане и набросились. Унесли три маленьких церковных колокола, два креста с образами Богоматери, сперли кружку для пожертвований и напоследок изрубили алтарь – то ли из неприятия православия, то ли из чистой вредности.

Оттуда поплыли в Онежский залив, где разграбили деревню Лямицкую, сожгли на острове Кий домик местного таможенника, вломились в небольшой Крестный монастырь, дочиста ограбили братию, выгребли монастырскую казну и уволокли шестипудовый колокол (пуд = 16 кг). Правда, на полдороге к кораблям его бросили – видимо, умаялись тащить и рассудили трезво: ну к чему нам эта тяжесть?

Напоминаю: это все проделывали не какие-нибудь пираты, а моряки военного флота бардзо цивилизованной Великой Британии. Да, пожалуй, уважающие себя пираты и не стали бы унижаться до этакого барахольства…

Потом два английских парохода подошли к селу Пушлахты, обстреляли его из пушек и высадили десант. Ни единого русского солдата там не было, но с десантом вступили в бой 23 государственных крестьянина и чиновник Холмогорского управления ведомства государственных имуществ Волков. Снова победа с разгромным счетом не в пользу интервентов: пятерых англичан убили до смерти, еще нескольких ранили, а у самих не было ни царапинки. Видя такое дело, англичане бегом кинулись на корабли, успев, правда, на скорую руку запалить деревню и церковь и нагрести из ближайших крестьянских домов что под руку подвернулось.

Эпизод следующий. Английский пароход подошел к городку Кола, сначала долго промерял незнакомые ему воды Кольской губы, ставя бакены и вешки, чтобы не сесть на мель. Переждав где-то ночь, наутро отправил в Колу шлюпку с парламентером, потребовавшим, чтобы город и гарнизон капитулировали по всем правилам – иначе англичане все сожгут и всех истребят до последнего человека.

Никаких укреплений в городке не было, а весь гарнизон состоял из 50 человек – да еще в Коле оказался по каким-то служебным надобностям адъютант архангельского военного губернатора флотский лейтенант Бруннер. Он на правах старшего по званию и отказал парламентеру. Инвалиды и местные жители стали готовиться к бою. Однако англичане не истребили и драной кошки. Оказалось, что ночью все бакены и вешки сняли, выйдя на лодке, двое сосланных сюда за какие-то прегрешения отставных канцеляристов. Так что теперь, лишившись в прямом смысле слова путеводных вех, англичане опасались идти к берегу. Они открыли издали артиллерийский огонь, но им удалось выжечь лишь нижнюю часть города, а верхняя уцелела. Ни убитых, ни раненых в Коле не оказалось. Не зная, что бы еще придумать, англичане ушли.

Другой английский пароход объявился у городка Онега. Возможно, хотел высадить десант и там, но на берегу уже собралась немаленькая толпа – небольшая воинская команда и 250 горожан и горожанок, вооруженных всем, что нашлось: кто ружьем, кто вилами, кто багром. Поморы – народ серьезный, так что и онежские бабы всерьез настроились в случае чего пырять супостатов вилами и колотить баграми. Супостаты десант высаживать не стали – то ли с самого начала не планировали, то ли, что вероятнее, испугались чересчур теплой встречи. Почему-то не стали и обстреливать городок из пушек. Пароход постоял немного и тихонечко убрался.

На этом и кончается летопись боевой славы британского флота на Русском Севере. Английская эскадра ушла из Белого моря на родину. На богатый Архангельск, где было чем поживиться (но и солдат имелось немало) она нападать не рискнула.

Вообще действия англичан в Белом море напоминают скорее дешевый балаган. Ну да, они сожгли некоторое количество домов, но этим весь ущерб и ограничился. Добыча им досталась мизернейшая, у русских не оказалось ни одного убитого или раненого, а вот британцы потеряли убитыми пятерых во время неудачного десанта на Пушлахты, и несколько их были там же ранены.

На Камчатке все обстояло иначе, гораздо более серьезно. Добычи там англичане не взяли никакой, но сражение состоялось настоящее, кровопролитное, все было отнюдь не по-беломорски…

Получив сообщение о начале войны, военный губернатор Петропавловска-Камчатского адмирал Завойко в сжатые строки успел приготовиться к обороне. По его приказу у входа в Авачинскую губу, ворота в Петропавловск, поставили фрегат «Аврора» и транспорт «Двина» и в темпе построили по берегу семь земляных укреплений, которые вооружили пушками, снятыми с «Авроры» (корабли играли роль заграждения). Предполагая (как вскоре оказалось, совершенно справедливо), что противник может высадить десант, адмирал для его отражения сформировал три отряда из солдат, матросов с «Авроры» и местных ополченцев, главным образом охотников на крупного зверя – а это был народ твердый и абсолютно не сентиментальный. Так что, когда появилась англо-французская эскадра под командованием британского контр-адмирала Прайса (французский контр-адмирал де Пуант играл роль подчиненного), к встрече все было готово.

Началось все с артиллерийской дуэли между кораблями и береговыми батареями. А ночью, когда все до утра затихло, контр-адмирал Прайс применил уникальный в военной истории метод – взял и застрелился у себя в каюте. Причины – совершеннейшая загадка. Военные действия только что начались, предсказать их исход было решительно невозможно, так что никакого «позора поражения» Прайс испытывать не мог. Словом, полный туман. Как напишет позже в одном из своих романов Михаил Анчаров (правда, о другом времени, другой ситуации и другом человеке), «наверное, у него для этого были серьезные причины»…

Никакого замешательства на эскадре самоубийство командира не вызвало. Командовать просто-напросто стал кто-то другой (мне лень было копать слишком глубоко и выяснять, кто именно, да и читателю, думаю, это будет неинтересно). Через несколько дней, на время подавив русские батареи, интервенты, как и предвидел Завойко, высадили десант.

Подробно описывать долгий и кровавый бой я не буду. Скажу лишь, что в десанте было семьсот человек, а в противостоящем ему русском отряде – двести. И тем не менее, несмотря на более чем трехкратное превосходство противника, наши сбили интервентов с высот Николиной горы, куда они успели продвинуться и, пойдя в рукопашную, погнали к береговой кромке – кто штыком, кто попросту ядреным мужицким кулаком. Разгром был сокрушительным, бегство – паническим. Срочно принимавшие английских и французских морских пехотинцев транспортные суда попали под ружейный огонь с ближайших высот и припустили прочь от берега, не успев забрать всех. Те, кто опоздал, бросались в воду, пытаясь догнать свои суда вплавь, но гибли под пулями тех же стрелков. Потери убитыми у англичан и французов – примерно 450 человек. Русских – 31 человек (и еще один позже скончался от ран).

Интервентам хватило одного урока – их эскадра убралась восвояси, не пытаясь взять реванш. Есть недоказуемая, но интересная версия, что Прайс умел предвидеть будущее и увидел именно такой финал, потому и застрелился…

На Дальнем Востоке и в прилегающих морях англичане (иногда в компании с французами) тоже порезвились, но все их действия были направлены исключительно против владевшей тогда Аляской Русско-Американской Компании (РАК). На саму Аляску англичане не нападали, хотя добычу там можно было взять богатейшую, в первую очередь пушнину, шкуры морского и лесного зверя. Дело в том, что в правлении РАК сидели не простофили, а прожженные волки бизнеса. Едва запахло войной, они заключили с соседом, сэром Джоном Симпсоном, главой Компании Гудзонова залива, знаменитый «Договор о нейтралитете»: даже в случае войны меж Российской и Британский империями компании обязуются не предпринимать каких-либо военных действий друг против друга.

Сэр Джон на это пошел не из какой-то классовой солидарности бизнесменов, а от безвыходности своего положения. Военное превосходство РАК было подавляющим: на Аляске имелись и пушки в не таком уж малом количестве, и вооруженные пароходы, и вдобавок подразделение русской регулярной армии. Так что в случае любого вооруженного конфликта «аляскинские» раскатали бы «гудзонских», как бог черепаху – арсеналам РАК Симпсон мог противопоставить только небольшой отряд людей с ружьями, без единого орудия. К тому же к русским несомненно примкнули бы аляскинские индейцы-тлинкиты – не из симпатий, а ради грабежа.

Симпсон нешуточно даванул на британское правительство, требуя утвердить договор. Ссориться с персонами вроде него было как-то не принято, и правительство, вяло посопротивлявшись для соблюдения приличий («Я девушка честная, со мной надо с комплиментами!») в конце концов договор утвердило, правда, внесло свои оговорки: договор касается только сухопутных владений РАК, а ее суда в открытом море «могут подлежать захвату кораблями Ее Величества». Кроме того, «берега и порты русских владений могут быть подвергнуты морской блокаде». Правление РАК согласилось, но потребовало, в свою очередь, внести пункт, по которому русские получали бы право «на захват судов упомянутой компании (то есть Гудзонской. – А.Б.) и конфискацию их грузов, а также на установление блокады ее берегов и портов». Забегая вперед, скажу, что этим пунктом русские так никогда и не воспользовались – они предпочитали заниматься делом, а не пиратствовать. Просто-напросто хотели в случае чего сохранить за собой право на «ответку».

Поскольку договор касался в равной мере и Компании Гудзонова залива, и британского военного флота, англичане его соблюдали в течение всей войны – не из благородства души (откуда ему взяться у англичан?), а потому, что прекрасно понимали: «гудзонцы» остаются заложниками русских, и «ответка» будет ох какой неадекватной. Зато бритты отыгрывались в других местах…

В июне 1855 г. английский военный пароход и два парусных фрегата нагрянули в портовый городок Аян на Охотском море, фактическое владение РАК, – знали, что там есть чем поживиться. Однако застали город совершенно пустым: сотрудники РАК и жители эвакуировались, прихватив все мало-мальски ценное, так что грабить оказалось совершенно нечего. От злости англичане взорвали на местной верфи корпус и паровую машину недостроенного парохода РАК, хотели сжечь дотла город и портовые сооружения, но этому категорически воспротивились капитаны нескольких стоявших в порту американских китобойцев. Команды китобойцев комплектовались, как легко догадаться, не из ясноглазых идеалистов, а из прошедших огни и воды семижильных мужиков, владевших ножом и револьвером лучше, чем вилкой или расческой. Драться в случае чего они были настроены всерьез – Аян был для китобоев удобной базой, которой они никак не хотели лишаться. Связываться с таким народом – себе дороже, и англичане отступились, бормоча под нос разные нехорошие слова, убрались восвояси.

В сентябре того же года, вскоре после позорнейшего поражения под Петропавловском-Камчатским, английский и французский фрегаты (возможно, в видах реванша) нагрянули к небольшой фактории РАК на курильском островке Уруп, естественно, не имевшей ни укреплений, ни пушек, так что незваным гостям легко было геройствовать. Постреляв немного из солидных морских орудий по жалким домишкам, они высадили десант. Приказчики РАК и местные жители-алеуты разбежались по окрестным лесам. Вошедшие в азарт незваные гости охотились за ними три дня, но отыскать и взять в плен удалось только троих из нескольких десятков. Селение нападавшие сожгли дотла и уплыли, предварительно ограбив все, что можно. Увезли не только пушнину со склада (алеуты промышляли для РАК морского пушного зверя) и все деловые бумаги, но и домашние вещи из квартиры управляющего факторией – в хозяйстве и веревочка пригодится… Русским оставалось только материться – дальневосточное хозяйство РАК под договор о нейтралитете не попало…

Шкодили и на море. Французы захватили грузовое судно РАК «Ситха», увели к себе в ля белль Франс и продали с торгов вместе с грузом – на что, увы, имели законное право как на «военный приз».

Британский пароход перехватил в устье Амура, недалеко от берега, другое судно РАК, бриг «Охотск» под командой капитана Юзелиуса, финна по происхождению. Пушечным выстрелом заставил лечь в дрейф и отправил на абордаж пять шлюпок с вооруженными матросами. На борту брига не было никакого оружия, но горячий финский парень сдаваться не собирался: погрузившись по его приказу на шлюпки, команда и пассажиры, налегая на весла, доплыли к недалекому берегу. Часть их британцам удалось перехватить, но остальные во главе с Юзелиусом благополучно причалили и укрылись в глухой тайге, где отыскать беглецов могла разве что дивизия. Перед тем как покинуть судно, Юзелиус его поджег. Поскольку бриг вез порох, он быстро взорвался и затонул, так что британцы и веревочкой не разжились.

Капитан третьего судна РАК, «Цесаревич», датчанин на русской службе Иорьян, не без изящества натянул нос британцам. Он шел из Аляски в Петербург с ценным грузом – пушнина, китайский чай – и на острове Святой Елены узнал, что началась война. Понял, что добираться домой мимо Англии будет трудновато и придумал план, правда, довольно рискованный, но датчанин, похоже, был мужиком отчаянным. Отправился в первый же кабак, где, выпивая с немецкими матросами, притворился вдрызг пьяным, стал бить себя в грудь и кричать: он парнишка фартовый, чихал на всех на свете англичан и домой будет прорываться прямой дорогой, через Ла-Манш. Как он и рассчитывал, матросики быстро разнесли интересную новость о «сумасшедшем русском» по всем остальным кабакам, где она быстро попала в уши британским агентам, сообщившим об этом в Лондон со всей возможной по тем временам скоростью. Британцы срочно отправили в Ла-Манш четыре военных корабля – ждать и перехватить Иорьяна. Иорьян тем временем обогнул Британские острова с севера, вышел в Северное море и направился к немецким берегам. За ним погнался оказавшийся поблизости английский военный корабль, но Иорьян, поставив все паруса и подняв на корме флаг РАК, успел войти в порт Гамбурга буквально под носом у погони, сорвав аплодисменты у наблюдавшей это увлекательное зрелище немаленькой толпы зевак. Гамбург тогда имел статут «вольного города» – крохотная, но суверенная республика, управлявшаяся сенатом и городским советом, площадью примерно в 360 квадратных километров (сам Гамбург, несколько прилегающих городков и острова на Эльбе). Между прочим, несмотря на малую величину, один из крупнейших портов и центров морской торговли северного побережья Европы. Как и большинство тогдашних государств, Гамбург держал нейтралитет в Восточной войне, которая его никаким боком не касалась.

Согласно морскому праву, англичанин не мог захватить Иорьяна в порту нейтрального государства – лишь поджидать в международных водах. Там британец некоторое время болтался, потом, видимо, надоело, и он ушел. Иорьян благополучно добрался до Петербурга. По ходатайству РАК Николай Первый наградил Иорьяна орденом Святой Анны третьей степени, а его штурмана Офтердингера золотой медалью «За усердие» на Аннинской же ленте. Да, я забыл сказать, что Юзелиус получил от императора золотую медаль «За храбрость» на Георгиевской ленте. Такими медалями обычно награждали военных, но и медаль, и лента были выбраны, очевидно, оттого, что дело было связано с порохом.

Буквально вчера я наткнулся на новый источник, объяснивший, почему Сардинское королевство ввязалось в Крымскую кампанию. Оказывается, оно давненько было форменным агентом влияния Англии в итальянских государствах (надо полагать, не задаром), и потому в Англии считалось прогрессивным. А вот неаполитанский король, твердо державший сторону России, по этой причине в глазах английского общественного мнения считался «реакционным». По какому-то совпадению вскоре в Неаполе грянула революция, свергнувшая реакционного монарха…

А теперь – немного об итогах Крымской кампании и о ней самой.

Начнем с того, что интервентам достался не весь Севастополь, а только его половина. В те времена Севастополь еще делился на Северную и Южную стороны, разделенные одноименной бухтой. Именно Южную сторону русские героически и обороняли одиннадцать месяцев, а потом через бухту по наплавным мостам ушли в Северную, где и укрепились прочно.

Часто пишут, что большим унижением для России стал Парижский мир, по которому Россия лишалась права держать на Черном море военный флот, крепости и арсеналы. Унижение для уважающей себя державы, кто бы спорил, но не столь уж жуткое, как это порой пытаются представить. Те, кто пишет о «страшном» унижении, как-то забывают (а порой, я убедился лично) и вообще не знают, что по Парижскому договору тех же прав была лишена и Турция. Да, вот именно, одна из держав-победителей. Такую уж свинью подложили англичане верному союзнику, в защиту которого эта война якобы и была затеяна. Черное море становилось полностью нейтральным, и Россия и Турция могли держать на нем по четыре-пять корабликов береговой охраны, мирным договором особо подчеркивалось, «небольших». Нейтральное полностью Черное море гораздо больше отвечало и интересам английской морской торговли, и другим интересам Великой Британии. Так что Турцию англичане крупно кинули – ну, им такое не впервой.

А вот Россия имела серьезные шансы избежать унижения Парижского мира. Договор подписывал уже Александр Второй, которого лично я считаю одним из самых неудачных русских монархов. Подробно развивать здесь эту тему я не буду, сделал это уже в других книгах, да и эта не о России, а об Англии. Скажу лишь – император поторопился: не использовал всех шансов и не оценил должным образом сложившуюся обстановку.

Дело в том, что интервенты откровенно выдохлись. Продолжать крупномасштабную войну они, безусловно, не смогли бы. Англичане, когда-то восторженным ревом приветствовавшие высадку войск коалиции в Крыму, теперь приуныли и перестали драть глотки. Даже записные «ястребы» притихли. Чересчур много было жертв (по разным источникам, от 40 до 60 тысяч человек), чересчур много денег потрачено, а результаты невелики и бесконечно далеки от первоначальных замыслов (о которых я подробно поговорю чуть позже).

В еще более скверной ситуации оказалась Франция. Ее потери убитыми были гораздо больше – 100 тысяч человек. К тому же Англия все же воевала на свои деньги, а Франция сделала немаленькие займы у европейских банкиров, которые следовало возвращать, – и делать новые в случае, если войну пришлось бы продолжать. Не зря Наполеон Третий, тот еще прохвост, сообразив, в какую авантюру ввязался, еще до окончания кампании, когда был жив Николай Первый, в глубокой конспирации предлагал ему через посредников сепаратные мирные переговоры, а то и сепаратный мир. Неизвестно, что из этого могло бы выйти, вполне возможно, что-то весьма полезное для России – вот только российский канцлер Нессельроде, хвостом его по голове, заложил сведения об этих переговорах австрийскому канцлеру Меттерниху (под чьим влиянием всегда пребывал), а тот быстренько раззвонил по всей Европе. Англичане, глядя на Наполеона, укоризненно качали головами, а тот без особого смущения разводил руками: ну так уж карта легла, парни, дело житейское… Но переговоры, конечно, пришлось прервать.

Какими были людские потери Турции (и Сардинии) я, каюсь, так и не выяснил, но, безусловно, немалыми. К тому же Турция тоже воевала на немаленькие европейские займы, главным образом, английские. Чуточку забегая вперед – отдать их она так и не смогла, в 1858 г. Османская империя официально объявила о своем банкротстве и на какое-то время попала под «внешнее управление» кредиторов. Так что и она была неспособна на продолжение крупномасштабных военных действий, и в Стамбуле, как и во Франции, уже прекрасно понимали, что впутались в безнадежное предприятие. Да и Сардиния как-то не пылала боевым энтузиазмом…

Я совершенно уверен: стоило русским подождать два-три месяца, накапливая силы, и интервенты сами убрались бы восвояси. Развивать наступление в глубь Крыма они явно не собирались. Вполне возможно, прагматик Николай так и поступил бы, но его уже не было в живых…

И наконец, главное…

То, что я сейчас скажу, вполне возможно, многих удивит, но лично я самой проигравшей в Восточной войне страной считаю как раз Великую Британию. По очень простой причине: ей не удалось претворить в жизнь те планы, ради которых она войну и развязала. А планы были грандиозные: отторгнуть от России Крым, Кавказ, Прибалтику, Польшу, Украину, Белоруссию, Петербург с окрестностями, все морские побережья – Черноморское, Балтийское, весь Русский Север с Архангельском. Превратить Россию в сугубо сухопутную страну, которая уже не смогла бы стать главной геополитической угрозой Англии.

Эти планы – не мои домыслы. Слишком много о них говорили открыто в Англии, слишком много писали.

Самое время обратиться к довольно зловещей фигуре Александра Герцена – русский по происхождению, он гораздо более связан с Англией, чем с Россией, так что в книге об Англии ему самое место.

Молодое поколение начало эту персону забывать, а в советские времена Герцен был одной из культовых фигур коммунистической пропаганды как «непримиримый борец с царизмом». Кстати и некстати повторяли слова Ленина: «Декабристы разбудили Герцена». На что уже в наше время поэт Наум Коржавин откликнется ироническими строками:

Какая сука разбудила Ленина?

Кому мешало, что ребенок спит?

Классический «невозвращенец», Герцен в 1853 г. основал в Лондоне так называемую Вольную русскую типографию, где издавал шесть или семь журналов («Колокол» лишь самый знаменитый среди них, были и другие), распространявшихся в России. И множество публицистических статей, рассчитанных уже на Европу. Нужно признать, публицистом был, сволочь, ярким и талантливым, так что немало поспособствовал созданию там образа России как «образа врага».

Неустанно поливал Россию как оплот отсталости и реакции, однако негодуя против «позорного» положения крепостных крестьян в России, как-то не замечал миллионов индусов, загубленных милой его сердцу Англией. И незаметно для себя стал духовным прадедушкой современных диссидентов (да и «белоленточников), о которых Солженицын метко выразился: «Целили в коммунизм, а попали в Россию» (впрочем, кажется, это не Солженицын, а Александр Зиновьев).

Как у них нелюбовь к советской власти плавно перетекла в ненависть к России вообще, так и Герцен из «борца с реакционной монархией» стал англофилом и русофобом. Восхищался Англией, «свободной и гордой Англией, этим алмазом, оправленным в серебро морей», и яростно нападал на Россию, которая, по его убеждению, «налегла, как вампир, на судьбы Европы». Во время Крымской кампании печатал у себя подложные письма от имени Святого Кондратия и… Пугачева, которые широко распространялись среди расквартированных в Польше русских войск (интересно, кто их распространял? Кое-какие соображения на этот счет есть, может, и у вас они найдутся) и призывали солдат, воспользовавшись удобным случаем, то есть Крымской кампанией, восстать и свергнуть царя. Отклика у солдат эти прокламации как-то не нашли…

Из письма Герцена от 19 июня 1854 г. такому же «бешеному», духовному собрату, итальянскому революционеру А. Саффи: «Для меня, как для русского, дела идут хорошо, и я уже (предвижу) падение этого зверя Николая. Если бы взять Крым, ему пришел бы конец, а я со своей типографией переехал бы в английский город Одессу. Превосходно».

Действительно, превосходно. Хорош русский, который хочет видеть Одессу английской…

Так вот, сбылось ли хоть что-то из грандиозных планов Англии по отторжению от России огромных территорий и всех морских побережий? Ни-че-го. Ограничилось тем, что России пришлось уйти из Дунайских княжеств и расстаться с кусочком Бессарабии. Все грандиозные планы Англии по удушению «русского медведя» лопнули мыльным пузырем. Вот поэтому я и считаю ее самой пострадавшей в Восточной войне стороной. Крушение грандиозных геополитических планов – на мой взгляд, даже более сильное поражение, чем людские потери и выброшенные на войну деньги. Интервентам удалось занять лишь небольшой кусочек крымского побережья, залитый холерным и дизентерийным поносом, усеянный десятками тысяч могил погибших от русских пуль, легонького для русских морозца и болезней…

А вскоре, в 1857 г., на Великую Британию обрушилось серьезнейшее, суровое испытание: в Индии, «жемчужине» короны, вырвалась наружу, забушевала могучим пожаром тлевшая более столетия затаенная ненависть к поработителям. Полыхнуло восстание надежных и покорных, казалось бы, сипаев…


Царство Божье на земле, дубль номер… | Копья и пулеметы | Кровь, слоны и пушки