home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ВСАДНИК БЕЗ ГОЛОВЫ

Всадник без головы… Читали наверняка этот роман? Я тоже. Увлекательно, конечно. Вот только в романе безголовый всадник в конце концов оказался совершенно безобидным: попросту обезглавленный покойник, которого привязали к седлу И никакой мистики. А я вот в партизанах столкнулся с совсем другим всадником без головы — именно так его и можно назвать. Вот уж кто оказался не безобидным…

Ну, давайте по порядку. Случилась эта история летом сорок третьего, более чем за год до освобождения Белоруссии. Я к тому времени партизанил с осени сорок первого, был на хорошем счету. Однажды меня и определили в группу с узкой, так сказать, специализацией: как разведчики или подрывники. Только занимались мы совершенно другим — чтобы взять «языка», перехватывали по дорогам одиночных немецких мотоциклистов, попадались и такие. Методика была не особенно хитрая: к двум деревянным плашечкам, коротким доскам, надежно крепится стальная проволока. У нас тогда были два набора: для ночного времени, там проволока крашена черной краской, а для дневного — обыкновенная. Мы ее, протянув по земле, либо надежно маскировали землей и пылью, либо, если не было такой возможности, выкладывали открыто: не натягивая, так, чтобы лежала колечками и нисколечко не походила на растяжку от мины или гранаты. Лежит себе поперек дороги вроде бы безопасный на вид кусок поволоки, мало ли что по дорогам валялось в ту пору… И срабатывала уловка пару раз.

Километрах в пятнадцати от расположения отряда была довольно большая деревня. До того времени там торчали лишь два взвода немецкой пехоты и с полдюжины «бобиков» — полицаев. Сидели тихонечко! Как мыши под метлой. Ничего не стоило с нашими силами устроить ночью налет и перебить всех к чертовой матери. Однако мы по согласию с вышестоящим командованием все это время применяли ту тактику, какой придерживается матерый волк: никогда не режет деревенскую скотину поблизости от своего логова, где надолго обосновался, уходит подальше. Так гораздо труднее его логово обнаружить. Вот и мы действовали точно так же, и до определенного времени все шло гладко, искали нас где угодно, только не там, где отряд базировался.

А потом нам пришел приказ: требуется «язык». Мы и сами от нашей разведки знали, что к чему: в деревню немцы вдруг перебросили свою мотоциклетную часть: прикидывая, что-то вроде отдельного батальона. И по дорогам, как быстро удалось узнать, стали (в основном днем, но иногда и ночью) проскакивать одиночные мотоциклисты. Вообще, обычные немцы, если только это не ягд-команда, леса боялись и малыми силами туда не лазили, в одиночку не раскатывали без крайней необходимости. Но тут для нас сложились благоприятные обстоятельства: во-первых, наши в тех местах, как я уже говорил, себя не проявляли и немцев такое положение дел чуточку убаюкивало, расслабляло поневоле. Во-вторых, как потом выяснилось, мотоциклистов этих перебросили аж из Дании. Ну, их проинструктировали, конечно, касательно партизан, но одно дело инструкции и совсем другое — живой опыт. Дания — страна маленькая, равнинная, практически безлесная, там попросту негде скрываться партизанам Подполье у них было, но действовало исключительно в населенных пунктах. Так что у этих немцев попросту не было ни малейшего опыта пребывания в партизанских местах. Что нам было только на руку.

На больших дорогах и у рельсовых путей немцы старательно вырубали лес на обе стороны на довольно широком пространстве, чтобы, насколько возможно, обезопаситься от подрывников и засад. Но из той деревни в райцентр с большим немецким гарнизоном вела проселочная дорога, узкая, такая, что двум грузовикам порой и не разъехаться. Таких стежек было превеликое множество, и вырубать лес у каждой попросту не нашлось бы сил…

Дважды нашей команде удавалось взять одиночных мотоциклистов. С первым немного не повезло — шел на большой скорости, когда мы резко растянули проволоку с двух сторон, немец на нее налетел грудью, как мы и рассчитывали, но грянулся оземь так, что сломал шею. Зато во второй раз прошло удачнее: ехал он гораздо медленнее, чем тот, первый, с седла его снесло довольно аккуратно, так что взяли мы его живым и не поломанным, ну, а того, что сидел в коляске, кончили — был, как и из «зольдбуха», то есть солдатской книжки потом выяснилось, волком битым, еще когда мотоцикл понесло в кусты, схватился за пулемет, вот и пришлось окоротить…

Обстановка для нас сложилась самая благоприятная: полнолуние, хоть иголки собирай, небо ясное, дорога не особенно укатанная, так что хватило песку и пыли как следует присыпать проволоку. Так что позицию мы заняли и стали ждать. Роли, как всегда, распределены заранее: мы с Петром, закинув оружие за спину, держим с двух сторон дороги дощечки, а Стах с Андреем с автоматами наготове нас прикрывают.

Ждали где-то около часа. Потом со стороны села послышалось тарахтенье — судя по звуку, наша дичь — одиночный мотоциклист. Позицию мы заняли такую, чтоб дорога с нее хорошо просматривалась на обе стороны, и потому увидели его издали: точно, одиночка, в коляске закреплен ручной пулемет, но она пустая, без пассажира. «Датчанин», чтоб его, не бит жизнью как следует…

На моих трофейных покрытые фосфором стрелки как раз показывали полночь. Со стороны села метрах в двадцати от нас, дорога ныряла вниз — ложбина, а за ней довольно крутой подъем. Специально мы выбрали такое место: с одной стороны на подъеме он обязательно резко газанет, с другой, даже если и попадется особенно остроглазый, выскакивая на подъем, не станет особенно присматриваться к дороге, не углядит, пусть и хорошо присыпанную, проволоку — был у нас случай, когда один такой все же углядел, тормознул и стал разворачиваться, пришлось положить на месте…

Ну конечно, он газанул, идя на подъем. Мы с Петром, когда наступил подходящий момент, почти одновременно вздернули проволоку, натянули быстренько обмотав несколько витков вокруг деревьев — чтобы дощечки из рук не вырвало…

И надо ж так! Мы самую чуточку не рассчитали, а газу он дал изрядно… В общем, проволока пришлась ему по горлу — и голову смахнуло с плеч, как шашкой. Или как в сказке: мой меч — твоя голова с плеч…

То еще зрелище… Голова в каске откатилась к обочине, из обрубка шеи, я видел, ударила кровища, мотоцикл бросило вправо, он уперся в кусты метрах в пятнадцати от нас и заглох. Ну, мы всякое повидали и потому, не теряя ни минуты, выскочили на дорогу: с «языком» не сложилось, но все равно, следовало, пока других немцев поблизости нет, быстренько забрать пулемет и оружие водителя, взять документы, вообще все, что может нам пригодиться.

Выскочили мы на дорогу — и встали как вкопанные. Потому что за спиной у нас, совсем близенько, заорали во всю глотку на чистейшем белорусском:

— Вы что творите, хулиганы? Человеку и промчать спокойно нельзя из-за ваших фокусов!

Оглянулись мы — и обмерли. Сразу показалось, будто голос идет откуда-то снизу, словно орущий лежит. Вот именно, лежит… Отделенная от тела голова, лежавшая на боку, уставилась прямо на нас, зло вращает глазами, вопит, оскалясь:

— Вот я вас, хулиганье! Вот я вас!

Тут Стах пустил очередь в сторону мотоцикла. Повернулись и мы туда, а там… Безголовый немец довольно проворно выбирается из-за руля, нисколечко не шатаясь, расставив ноги, становится посреди дороги и тянет из-за спины автомат так, словно голова у него на месте!

Стах дал по нему еще очередь, подлиннее. Мы ясно слышали, как пули шлепают в тело, видели, как дырявят плащ поперек груди. Живой бы мигом завалился, а этот… Только чуть пошатнулся и остался на ногах, вот-вот возьмет автомат в руки. А за спиной у нас орет его голова:

— Сейчас как задам, трясця вам в печенку! Как задам!

И вот тут мы, как по команде, чесанули в лес со всех ног — в жизни не видывали такого вот… За спиной у нас застрочил «шмайсер», слышно были, как пули стучат по стволам. Но мы уже были далеко, неслись во весь опор. Удивительно еще, как никому глаза ветками не выхлестнуло, — бежали не разбирая дороги, почище, чем от живых немцев бегали…

Остановились примерно в километре, не меньше. Стах, как старший, дал команду, опамятовавшись раньше остальных. Поводя стволами, несколько минут вслушивались и всматривались — нет, непохоже, чтобы он за нами гнался… Окончательно убедившись, что погони нет, уже не бегом, быстрым шагом направились к лагерю. До него было, таким ходом, не менее часа. Чуть придя в себя, стали обсуждать на ходу: как докладывать командиру и начальнику разведки, и что. В конце концов решили после затянувшегося на полпути разговора: пусть нам и не поверят, а доложить следует все, как было. Крепенько у нас к тому времени было вбито в голову: и командиру, и начальнику разведки врать нельзя. Только правду, какой бы ни была. Натуральнейший условный рефлекс прямо-таки.

Командир у нас был из старых партийцев. Сорока восьми лет — стариком нам казался, у нас-то самому старшему, Петру, было чуть поменьше тридцати. Прошел Гражданскую, долго работал в райкоме партии, когда пришли немцы и подпольный обком стал организовывать партизанские отряды (с помощью парашютистов, заброшенных из-за линии фронта), стал командиром, и командовал хорошо. А начальник разведки и контрразведки — особист, из кадровых командиров. Не заброшенный к нам с той стороны, а окруженец. Капитан. Служил в особом отделе танкового полка, оказался в окружении, потерял своих, выбиравшихся уже пешком — ну, таких в сорок первом было немало. Иные, даже и командиры, устраивались «в примаки» — подкатит к молодке или подходящей вдовушке, оружие, если было, закопает, обмундирование сожжет в печи, отрастит бороду для пущей надежности, а то и документы выправит — и сидит себе сиднем: я, мол, тутэйший[3], хозяйствую себе, человек мирный… Немцы их порой вылавливали, но без особой рьяности, явно не имея приказа переловить всех до одного. Ну, а мы, когда в мае сорок второго появился в Москве Центральный штаб партизанского движения и по многим вопросам стали приходить точные директивы, начали таких, выявленных, без особых церемоний забирать в отряд. Разговор короткий: ты, зараза, военный? Присягу давал? Вот и собирайся живенько, а то выведем к плетню и без лишних слов, как дезертира военного времени…

Некоторые, вовсе уж сволочи, шли в полицаи или тайные осведомители. Однако наш капитан оказался не из таких: не бросил ни форму, ни оружие, наткнувшись на отряд (тогда еще маленький отрядик, куда мы, все четверо, еще не попали), там и остался. Стал начальником разведки и контрразведки. Потом, когда у нашего вышестоящего командования наладилась постоянная радиосвязь с Москвой, он при первом удобном случае доложил о себе. И вскоре получил приказ: оставаться на прежнем месте, исполнять те же обязанности. Получалось у него неплохо, подобрал подходящих ребят. Именно он за все время, вплоть до прихода наших, разоблачил трех заброшенных в наше расположение агентов СД: двух мужиков и девку, весьма даже неплохо подготовленных. Другое, что порой придирался и не по делу, один хлопец из-за него чуть не пошел под расстрел без всякой вины, хорошо, командир вовремя узнал, вмешался и навел порядок. Но, в общем и целом, на своем месте был человечина, во многом благодаря его трудам немцы к нам почти до самого конца дорожку так и не нащупали.

Спускались мы в командирскую землянку, честное слово, как на казнь. Хорошо представляли, что услышим. Но коли уж решились, ничего не попишешь…

Командир, впрочем, как у него было в обычае, нас слушал совершенно невозмутимо, не выдавая своих мыслей и не перебивая. Капитан, наоборот очень быстро закипел, как чайник, попытался фыркать и комментировать скептически — но командир его быстренько утихомирил, а после того, как мы закончили докладывать, и вовсе отослал под благовидным предлогом. Капитан, хотя и ворчал что-то под нос со всем недоверием, подчинился безо всяких — командир давно себя поставил, как надлежит, у него и кадровые, если оказывались в подчинении, по струнке ходили…

Какое-то время стояло молчание. На самодельном столе давно уж горела керосиновая лампа — стемнело. Прихватив стекло тряпкой, командир прикурил самокрутку от пламени, подымил немного. И сказал каким-то новым голосом, какого мы от него прежде не слыхивали:

— Вы вот что, хлопцы… В отряде — никому ни словечка. Уяснили?

И никакого разноса, никакого явственного выражения недоверия! Стах не утерпел:

— Товарищ командир… Что же получается? Немец был наподобие колдуна? Не бывает такого!

Мы, все четверо, были городские, кто из Минска, кто из Гомеля, кто из Постав. Петр с Андреем аккурат перед войной закончили десятилетку, я — два курса пединститута, а Стах и вовсе успел выучиться на инженера-электрика, получить диплом. Как на подбор, городские мальчики, начитанные, комсомольцы, безбожники, далекие от всяких суеверий — но вот поди ж ты, именно у Стаха с языка сорвалось…

Командир молчал, пока не докурил. Потом аккуратненько погасил окурок в пепельнице (точнее, в низко обрезанной снарядной гильзе), цепко глянул на нас — опять-таки как-то иначе, чем всегда. Сказал таким тоном, будто нас не было тут вовсе, и он размышлял вслух наедине:

— Ну, мало ли что бывает, а чего не бывает… Колдун, говоришь… Я так полагаю, никакой он колдун и вовсе не немец. Я так полагаю, это над вами лесной подшутил. Они иногда любят… Очень уж похоже: полнолуние, полночь… Не слыхал я прежде, чтобы они в этих местах попадались, да мало ли как случается…

Мы на него так и вытаращились: вот уж не ожидали! Именно что от него! Старый большевик кончил сельскохозяйственный техникум, потом партийную школу в области, столько лет в райкоме — ему в такое верить попросту не полагается! И тем не менее сказал, что сказал…

Мы, конечно, дружненько замолчали. А командир, вертя себе новую самокрутку, сказал:

— Ладно, хлопцы, идите. И чтоб никому ни словечка!

Приказ мы выполнили добросовестно: никому ни словечка. Даже меж собой ни разу потом не обсуждали. Капитан тоже помалкивал, хотя на язык был остер и любил при случае поехидничать, ни разу не помянул ту историю ни на людях, ни с кем-то из нас с глазу на глаз, разве что первое время косился и пофыркивал. Не исключаю, что и он получил от командира приказ ни словечком не поминать…

Чуть попозже, в свободную минутку, мне пришло в голову… Командир наш родом был из Полесья, оттуда и на Гражданскую уходил, там потом работал несколько лет в райкоме, пока не перевели в наши места. А Полесье у нас — места своеобразные, знаете ли. Самая что ни на есть белорусская глухомань, чащобы и болота, народ, соответственно, всегда был потемнее как городских, так и деревенских из более цивилизованных, так сказать, мест. Старики-старухи иногда говорили, что там-то и случалось всякое, и по лесам попадалось такое, по сравнению с которым купринская Олеся (Читали? И кино видели? Я тоже.) — сущий луговой цветочек…

Выходит, командир наш, несмотря на весь свой партийный стаж, все же верил? А то и сам что-то такое видел? Не знаю. Духу бы не хватило спрашивать напрямую. Но держался он так, будто…

Больше мне ни разу не случалось видеть чего-то такого. Как не верил в леших и прочую нечистую силу, так и не верю. Но с мотоциклистом все так и было, не один я тому свидетель, имелось целых четверо. И все мы четверо командира слышали. Вот как совместить одно с другим? Не знаю я…


ТВАРИ | Дверь в чужую осень (сборник) | КРАСИВЫЙ БЕЛЫЙ САМОЛЕТ