home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ТВАРИ

Случилась эта история в конце лета сорокового. Я тогда служил уже командиром эскадрильи в одном полку. Полк был не простой, именовался отдельным учебным. Ничего общего с летной школой, — в них учат летать, а у нас переучивали уже умевших: пилотов ГВФ[2] на военных летчиков, военных — с истребителей на бомбардировщиков и наоборот, или учили на новой технике.

(В подробности мой собеседник не вдавался, стал откровенно вилять и не договаривать. Я к тому времени уже успел убедиться, что именно так сплошь и рядом обстоит с ветеранами, в свое время прямо причастными к каким-то военным тайнам и дававшими серьезные подписки о неразглашении. Срок действия подписок давно прошел, но в подсознание накрепко въелось: не сболтнуть лишнего. Люди своего времени, а времечко было сложное. Ясно, что полк был какой-то хитрый. В те времена хватало хитрушек. Попадалась мне в руки написанная и изданная в ГДР книга по истории советских ВВС. Немецким не владею, но фамилии под фотографиями разобрал без труда. Так вот, одна из самых знаменитых перед войной летчиц стояла у своего тогдашнего самолета, но на петлицах у нее красовались знаки различия не РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии, если кто запамятовал), а НКВД. Числилась в составе обычного авиаполка, но петлицы у нее оставались не армейскими, как у стоявших рядом с ней командиров, а НКВД. Если ты, как говорится, в теме, отличить можно с первого взгляда: у армейских командиров («офицерами» их стали называть только в сорок третьем) знаками различия служили квадраты-«кубики», прямоугольники-«шпалы» и ромбы. А в НКВД — от одной до трех продольных полосок со звездочками на них. Очередная тогдашняя хитрушка — мне неинтересно, что за ней кроется. И собеседника своего я не стал допытывать касаемо его полка, меня не полк интересовал. — А. Б.)

Так вот, новая техника… К нам должны были перегнать И-153, «Чайку». Видели когда-нибудь на фотографиях эти бипланы? Ну вот, имеете представление. Только «Чайка» была отнюдь не обычная. Массовой серией они выпускались с четырьмя пулеметами и открытой кабиной, таких до войны произвели что-то около трех с половиной тысяч. А эта модификация была другая: вместо двух верхних пулеметов — две 20-миллиметровых пушки, кабина сплошь застеклена, другой формы, вид и профиль совершенно иной. Этих по неизвестным причинам выпустили малой серией — а в то время выпуск только-только начался, самолет считался особо секретным.

Короче говоря, именно такой самолет к нам вылетел с аэродрома, расположенного километрах в двухстах от нас, — и пропал. Рации на таких истребителях в то время не ставили, и связаться с нами пилот никак не мог, даже если бы у него нашлось достаточно времени. Переполоха не было никакого, дело, в общем, знакомое: когда, по всем расчетам, у него должно было кончиться горючее, связались по радио с аэродромом вылета, и оказалось, что туда самолет не возвращался. Вывод сделали простой: по пути случилась авария. Не впервые такое. Доложили вышестоящему начальству, от него очень быстро поступил приказ: немедленно начать активнейшие поиски на нашей половине маршрута, а другой половиной займутся самолеты с аэродрома вылета. В общем, кровь из носу, но отыскать: самолет новейший, секретный…

В воздух подняли все исправные самолеты, какие только у нас имелись, — кроме трех гидропланов (у нас и на них переучивали, благо неподалеку раскинулось приличных размеров озеро, на котором они и базировались). Впрочем, через полчаса поступил приказ задействовать и гидропланы, вообще все, что летает, включая звено автожиров… знаете, что это такое? Ну, тогда объяснять не надо. Но к тому времени я был уже в воздухе. Закрепленный за мной истребитель-спарка был на профилактике у механиков, и я с разрешения комполка вылетел на По-2… если быть точным, так он стал называться только в сорок четвертом, после гибели конструктора Поликарпова, а тогда «девичья фамилия» у него была У-2, «учебный второй». Он у нас тогда был чисто связным, о боевом применении и речь не заходила, ночным бомбардировщиком стал только осенью сорок первого.

Вылетел я один, без летчика-наблюдателя. Справился бы и сам: в густом лесу и пилоту «небесного тихохода» легко высмотреть место, где упал самолет, — он в таком случае сносит верхушки деревьев и сами деревья на изрядном протяжении, оставляет прекрасно различимый с высоты след, а уж если загорелся или взорвался, отыскать место катастрофы и того легче.

Вот именно, леса… Практически на всем протяжении маршрута раскинулись дремучие леса, порой непроходимые чащобы. Стык Смоленщины и Псковщины, сплошная глухомань: на десятки километров тянулись чащобы, болота, озера, хватало мест, где в буквальном смысле не ступала нога человека. Там не было ни лесоповала, ни больших строек — вот обширные дикие чащобы и остались в полной неприкосновенности. Кстати, и сейчас мало что изменилось, так и остались неосвоенные, нехоженые дебри.

В подобных поисках мне уже пару раз приходилось участвовать, и я ходил в отведенном мне квадрате «челноком», забирая километров на десять вправо-влево от маршрута истребителя: он мог и отклониться от курса, когда начались неполадки, хотя бы для того, чтобы поискать место для вынужденной посадки, что в тех чащобах было бы делом нелегким.

Ни малейших следов падения самолета. Сплошной лес, иногда озера — иногда каждое само по себе, иногда несколько соединены речушками или просто протоками, так что частенько получался сущий водяной лабиринт, раскинувшийся на многие километры.

Пора было возвращаться для заправки, иначе сам, чего доброго, угодишь в аварию. Пришлось бы прыгать на лес — а он там такой, что совершенно не тянуло. Даже если благополучно доберешься до твердой земли (купол стопроцентно зацепится за деревья), придется топать пешком по буреломам километров не менее пятидесяти. К чертям такие прогулочки…

На обратном курсе, только-только повернув, я, убедившись, что горючего на такой маневр все же хватит, еще пару раз рыскнул «челноком». Тут-то, оказавшись над одним из озер на высоте ста двадцати метров, я и увидел…

Озеро не самое большое из тамошних, которые я видел. Но рядом с ним — да и вокруг — тянулась довольно широкая отмель. Все понятно: за лето озеро малость подвысохло, должно было восстановиться в прежних размерах после осенних дождей.

Там, на отмели, я и увидел с полдюжины тварей, нежившихся себе на солнышке. У меня и горючего не было, чтобы покружить над ними, и приказ запрещал отвлекаться на что-то постороннее. Я просто снизился метров до тридцати, прошел чуть ли не на бреющем. Скорость невысокая, глаз у военного летчика должен быть цепким — так что я в какие-то секунды их хорошо рассмотрел, впечатались в память.

Твари вроде крокодилов — хвосты очень похожи, но цвета совершенно не крокодильего, этакого темно-бурого, пасти гораздо короче крокодильих, гораздо более тупорылые — не в обидном смысле, конечно, а в самом прямом.

Бегали они, тут же оказалось, проворно, ничуть не медленнее крокодилов, — я после войны уже прочитал где-то, что крокодил может бегать по земле довольно быстро. Заслышав тарахтенье мотора, они живенько вскинулись, всем гамузом кинулись к озеру и ушли на глубину, так что я их больше не видел: иные озера, как вот это, оказывались пусть и не особенно большими, но глубокими.

Я полетел дальше, приземлился — и, пока самолет заправляли, по всем правилам доложил комполка: мол, никаких следов падения самолета, равно как и повисшего на деревьях купола, никто не пускал с земли сигнальных ракет, ни единого дымка. Вот только на одном из озер я видел странных зверюг, похожих на крокодилов…

Продолжать он мне не дал, пустил по матушке (любил и умел строить так и не хуже старого боцмана, да и взвинчен был из-за ситуации: сам он об этом не помянул ни словечком, но дураку ясно, что его то и дело дергали сверху, требовали доклада о результатах поиска, а то и самого материли). Кратко, сочно и выразительно объяснил, куда мне засунуть своих озерных крокодилов, да и любых других. Нам, рявкнул он, для полного счастья только крокодилов сейчас и не хватало. Продолжать поиски, старший лейтенант!

Я на него нисколечко не обиделся: пожалуй, на его месте держался бы точно так же. Не время заниматься какими-то там крокодилами…

Искали до темноты, искали ночью — те, кто (как и я) имели опыт ночных полетов. После нескольких часов перерыва на сон с рассветом вылетели вновь, челночить по своим квадратам… вернее уже, согласно приказу, далеко выходя за их пределы.

Я вообще человек везучий, что не раз подтверждалось и в довоенные годы, и на войне. Если читали книги Марка Галлая, знаменитого нашего летчика-испытателя, Героя Советского Союза… а, не все? А я вот все, была и осталась у меня такая страстишка: читать мемуары летчиков наших и иностранных, переводившиеся у нас. Вот, посмотрите, три полки… Короче, Галлай писал на полном серьезе: везение — это прямо-таки физическая категория. Либо оно есть, либо нет. И если его нет, можно быть летчиком-асом, но при невезучести то и дело попадать в передряги, а то и кончить плохо. Я с ним полностью согласен: примеров хватало и везучести, и невезучести.

В общем, я его и нашел. Километрах в двадцати от трассы полета, километрах в шестидесяти от границы чащоб. Издали увидел высокий черный столб дыма, поднимавшийся на горизонте, — такая полосочка, ничуть не похожая на лесной пожар. Свернул туда, при моем приближении взлетела зеленая ракета, я уже не сомневался, что это наша потеря. И точно: вот он, самолет, лежит на брюхе с покореженным пропеллером и убранными шасси, буквально метрах в десяти от сплошной стены леса, неподалеку от хвоста дымит вовсю немаленький костер, а рядом он, голубчик, от радости подскакивает, махая мне руками.

Сесть мне там было негде, даже для У-2 не хватило бы места. Сесть бы еще сел, но потом вряд ли взлетел бы — отмель еще годилась для аварийной посадки, когда деваться некуда, но там и моему «рус фанер» (как его потом прозвали немцы на фронте) не хватило бы разбега для взлета. Я прошел пару раз на бреющем над самым озером, покачал ему крыльями, помахал руками, показал на часы — мол, жди. И на максимальной скорости, какую только мог выжать, помчал на аэродром.

Комполка на сей раз, конечно, не матюгался, наоборот, улыбался во весь рот и хлопал по плечу со всей силушки. Фыркнул в усы свои роскошные, «под Буденного»:

— Ну вот, молодец, а то развел крокодилов… Вот кстати, а на том озере крокодилы были?

— Ни одного не видел, — сказал я серьезно.

— Вот и ладушки…

И он, довольный по самое не могу, быстрым шагом пошел на радиостанцию, докладывать наверх. Когда вернулся для заправки второй гидроплан (первый, севший раньше, был двухместным и для поставленной задачи не подходил), я с ним и вылетел. МБР-2 как раз и был четырехместным. Остались только оба пилота, я сел на место штурмана, предварительно показав на карте приблизительное место (карты чащоб у нас были скверноватые, кое-где с «белыми пятнами», и далеко не все озера и речушки обозначены), место за пулеметом задней турели стрелок освободил для того пилота.

Добрались довольно быстро, сели на озеро, подрулили к берегу. Сняли его, радешенького. Что потом оказалось… В полете у него стал барахлить мотор, то глохнуть, то ненадолго «просыпаться», быстро стало ясно, что с ним крепенько что-то не то (я сам пару раз попадал в подобные ситуации). Летчик был опытный (другого на новейший секретный истребитель и не посадили бы), быстро сориентировался: пора искать место для вынужденной, пусть даже придется изрядно отклониться от маршрута.

Парашют у него, разумеется, был, но прыгать он и не думал. Вслух не обсуждалось, все и так всё понимали: новейший секретный истребитель, если упадет пустой и разобьется, а то и взорвется, поди докажи потом, что тут не было твоей вины. Рассудить могли по-разному, времена стояли… суровые. Вот он и тянул. Высмотрел с грехом пополам подходившую отмель на озере, убрал шасси, видя, что места не хватает и самолет вот-вот влепится в деревья. Тряхнуло его хорошенько, но ремни выдержали, он даже не поцарапался, тоже был везучим.

Опытный парень: прекрасно знал, что его скоро начнут искать, и решил дожидаться у самолета. НЗ у него не имелось, но был он курящий, и спички нашлись. Развел костер, навалил наломанного елового лапника, чтобы было побольше дыма, на ночь уже поддерживал костер сухими сучьями-ветками, чтобы как раз было издали заметное пламя, а утром вновь стал подбрасывать лапник. Да вдобавок положил из пистолета большого непуганого зайца — по летнему времени отъевшегося, жирного, ободрал и выпотрошил его с помощью перочинного ножа, с темнотой поджарил на костре. Лето, пресной воды хоть залейся (озеро под боком, пусть вода и чуточку затхлая, застоявшаяся), жареная зайчатина, хоть и без соли — так робинзонить можно без особых лишений, правда ведь?

Забегая вперед: сам он оказался совершенно невиновным. Еще один случай классического нашего разгильдяйства, даже в обращении с новейшей секретной техникой: заправлявшие самолет механики сделали все тяп-ляп, не профильтровав как следует горючку, вот в полете и стало забивать бензопровод. Оба (до нас доводили приказ по военному округу) пошли прямехонько под трибунал. Я их, как и все остальные, нисколечко не жалел, туда им и дорога — угробили самолет, могли и человека угробить…

Через пару часов, согласно приказу сверху, туда пошли уже два гидроплана, с двумя авиатехниками и сапером. Авиатехники повозились как следует и быстро обнаружили, что дело в бензопроводе. Потом, опять-таки согласно приказу, сняли с самолета вооружение, некоторые приборы (у МБР-2 был бомбоотсек, рассчитанный на полтонны, туда, когда он пустой, много чего напихать можно). А потом сапер аккуратненько самолет поджег — он же новейший, секретный — и они улетели, только убедившись, что остались одни головешки с опаленными металлическими деталями, и лесного пожара не будет.

Когда я собирался писать рапорт, комполка этак задушевно попросил:

— Только про своих крокодилов не пиши, ладно? Мы-то с тобой понимаем, что к чему, а вот начальство в других местах обитает, может и решить, что ты психический или водки перебрал…

— Конечно, товарищ подполковник, — сказал я. — Все понимаю, сделаем в лучшем виде…

И написал, ни словечком не помянув про «крокодилов».

Пилот, Валера, старлей, остался в полку, как ему и было с самого начала предписано (вскоре перегнали новый самолет, на сей раз без происшествий). Получилось так, что мы ним быстро сдружились.

«Крокодилы» больше не появились. Командир не зря выразился именно так: «Мы-то с тобой понимаем, что к чему…» Он здесь служил на полгода дольше меня, и он, и я общались с местными, большей частью с охотниками — километрах в паре от расположения, в лесу, было два озера с чертовой уймой уток, и наши, в том числе и я, порой выбирались с ружьишком. Ну, а я вдобавок немало пообщался с местными девушками.

Так вот, практически все, с кем пришлось о дремучих лесах разговаривать, убеждены были, что в местах поотдаленнее испокон веков бок о бок с обычной лесной живностью обитают еще некие «ящеры» наподобие крокодилов. Никто и никогда не пытался их добыть (у здешних охотников было какое-то свое суеверие, наподобие того, что «Сороковой медведь — роковой», по которому охотиться на «ящеров» не следовало). Шло это поверье опять-таки из незапамятных времен: вот не надо и все, неладно будет. Вот и не охотились, а видели многие, в том числе люди достаточно серьезные, не склонные плести байки (хотя на такое иные охотники горазды не хуже матросов). Поверье, показавшееся мне чуточку странноватым: ведь эти ящеры всегда описывались в совершенно житейских, будничных терминах: обычные звери, похожие на крокодилов, ничего от сказочного Змея Горыныча или других драконов, которые то людьми оборачивались, то красных девиц в свое логово утаскивали. Зверь как зверь, специально гоняться за человеком по лесу не будет, держится у воды. Но рыбачить на дальних озерах следует со всей осмотрительностью — пусть и редко, но пропадали рыбаки. Судя по размерам, ящеру ничего не стоит уволочь человека под воду, напав внезапно. И перед человеком они, очень похоже, не испытывают ни малейшего страха, того, что присущ волкам в обычные, спокойные годы.

Так что и командир был склонен верить, и я — ну, а уж когда увидел их собственными глазами, всякие сомнения отпали. И Валерку после моего рассказа, как это частенько бывает со свежими людьми, разобрало не на шутку. Примерно через месяц он отыскал в городе старичка, учителя на пенсии, краеведа, уговорил поехать к нему вдвоем.

Съездили. Старичок, лет под семьдесят, на чокнутого не походил нисколечко: без всякого возбуждения и запала говорил столь буднично, как и те, с кем мне доводилось на эту тему беседовать раньше. Гладко и спокойно говорил, словно стоял у доски и преподавал ученикам свою географию.

Да, с незапамятных времен люди верят в существование лесных ящеров, к которым относятся, как к обыкновенным, пусть и опасным для человека порой животным — хищным, неглупым, но не более того. Что нашло отражение в иных вышивках и резьбе по дереву — и на Новгородчине тоже. Сам он не охотник, привычки бродить по лесам с ружьем никогда не было — но совсем молодым, еще в конце девятнадцатого века, наслушавшись рассказов о ящерах и особо отметив их «будничность», однажды сговорил местного охотника проводить его к одному из озер, про которые шел разговор, — за пять рублей, по тем временам деньги немалые. И они собственными глазами видели ящера (в точности такого, каких видел я). Молодой был, горячий — вот и написал письмо сначала в губернский департамент народного образования. Без всякого толку. Во время очередной инспекции чиновник из губернии как-то подозрительно к нему приглядывался, задавал скользкие вопросики касательно количества потребляемых спиртных напитков, общего самочувствия… Обошлось без последствий, но сразу стало ясно, что никто не поверил. Написал в Географическое общество, но ответа не получил никакого. Только чуть позже местный пристав, с которым он порой у общего знакомого поигрывал в карты и пропускал рюмочку, сказал как-то раз доверительно, с глазу на глаз:

— Милейший Николай Никанорыч, уймитесь вы, право слово, душевно прошу-с. Все равно никому ничего не докажете. Думаете, я не видел? Ого! Мы с урядником своими глазами видели однажды на охоте, с довольно близкого расстояния, стрелять не стали — ну, вы же прекрасно знаете общее и давнее настроение умов на сей счет. Кто его там знает, говорится же: не буди лиха, пока оно тихо.

И докладывать по начальству не стали, еще решат и губернии, чего доброго, что мы умом повредились,

То ли от водки, то ли просто так, возьмут да и попрут с места, а у нас жены-дети, и не умеем мы оба ничего, кроме полицейской службы…

Учитель внял — он, точно, был не из породы горячих правдоискателей. Да и жена, как это с женами частенько бывает, уговаривала не высовываться. Мол, что тебе, больше всех надо? У нас ребенок, его растить нужно, у тебя хорошее место, следующий классный чин обещают, ты сам говорил…

И он надолго унялся. Уже потом, при Советской власти, когда отшумела Гражданская, в середине двадцатых не удержался, написал-таки письмо и Академию наук, но ответа, как в свое время с Географическим обществом, не дождался. И больше уже никуда не писал. Прав был покойный пристав: неместным ничего не докажешь.

Теоретически рассуждая, говорил он, нет причин, которые мешали бы ящерам обитать себе в глухомани и помаленьку плодиться. Конечно, в изолированном озере они долго не проживут — слопавши всю рыбу и прочую озерную живность, передохнут с голоду. Но вот там, где на многие километры тянутся те водяные лабиринты, где изрядное число озер соединены водными потоками, пропитания им хватит. Зима? Они наверняка впадают в спячку наподобие лягушек и жаб — ведь и те и другие преспокойно зимуют, впав в оцепенение. А чем наш ящер в пару метров длиной в этом отношении отличается от лягушки или жабы? Коли уж о них идут разговоры с незапамятных времен, как-то выживают…

От него мы и услышали впервые об одной псковской летописи времен Ивана Грозного… ага, знаете? Ну да, вышли из реки «лютые звери крокодилы», немало народу загрызли и покусали, но потом псковичи собрались с силами и истребили всех, кто уплыть не успел. Может, им по какой-то причине не хватило обычного пропитания, чересчур размножились, вот и появились на людях, единственный раз за всю историю угодив в летописи. Вот только, насколько ему известно, это место в летописи считано сказкой… Ох, прав был пристав: ничего никому не докажешь. Вот вы, товарищи командиры, рискнете упоминать о них в рапорте начальству? Нет? А ведь оба своими глазами видели, знаете, что вам не почудилось. Так-то…

Вот такой случился разговор, малость грустноватый. Больше я ящеров не видел, не выпадало случая. Ну, а потом — война, нас с Валеркой разбросало, представления не имею, дожил он до Победы или везение ему однажды изменило. Сам я с июня сорок первого в тех местах больше не бывал. После войны так и служил в военной авиации, пересел на реактивные. Попал под идиотские хрущевские сокращения, но в отличие от многих мне и тут повезло, устроился пилотом в гражданскую авиацию, где до пенсии и проработал. И никогда никому не пробовал ничего доказать — честно говоря, я, как и учитель Николай Никанорыч, не из горячих правдоискателей, тем более что моей профессии это нисколечко не касалось. Ну, почитывал иногда кое-что. Время от времени поднимали в печати эту тему, поминали и псковскую летопись, но что-то это не произвело особенного впечатления на товарищей ученых, они на своей позиции стоят прочно и не верят.

А в память они мне впечатались четко… И что с того?


ПОДВАЛ С СЮРПРИЗОМ | Дверь в чужую осень (сборник) | ВСАДНИК БЕЗ ГОЛОВЫ