home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



НОЧНАЯ ГОСТЬЯ

Случилось это в Литве, в самом начале сентября сорок четвертого. Я тогда был командиром разведроты. Линия фронта на какое-то время установилась, и работы нам хватало. Вот только один мой взвод, так уж вышло, какое-то время тянул на себе едва ли не все поставленные задачи, ребята вымотались донельзя, потеряли троих, и я, разумеется, с санкции начальства, именно этот взвод отвел на недельку в тыл, не особенно и глубокий, чтобы дать им короткий отдых и передышку.

Форменным образом санаторий. Я их расквартировал на хуторе в лесу — места были лесные, правда, лес не особенно и густой, попадались нам в Литве чащобы вовсе уж дикие. Старшина Микешин, сибиряк потомственный, говорил, что они ему напоминают Сибирь один в один. С хуторянами проблем не было ни малейших, по причине полного отсутствия таковых. Именно мы в свое время на этот хутор и наткнулись. Хозяин со всеми чадами-домочадцами ушел с отступавшими немцами, надо полагать, были у него к тому веские причины.

Из вещей он мало что забрал с собой, и кое-какие фотографии на стенах остались. На одной он, как с ходу определил наш особист, был для истории запечатлен в мундире одной из полувоенных организаций — их в Литве до присоединения к СССР было несколько. Откровенные фашисты на манер нацистских штурмовиков. Когда пришли немцы, эта публика дружненько подалась в СС, в каратели, в полицаи. Кровушки нацедили немало, воевали с партизанами, но главным образом зверствовали над мирным населением, не у себя, а на нашей временно оккупированной территории и в Польше. Фотография была датирована, мы нашли надпись на обороте: число, какой-то там месяц (никто у нас литовского не знал), тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Более поздних его снимков мы не нашли (если и были, он их с собой благоразумно прихватил), но отыскали несколько винтовочных патронов к немецкому «маузеру» сорок второго года выпуска и еще кое-какую мелочевку. Не похоже что-то, чтобы он при немцах мирно пахал имевшуюся у него в изрядном количестве земельку. Наверняка натворил дел, за которые с полным на то основанием рассчитывал получить от наших если не девять грамм, то, безусловно, бесплатный бесплацкартный вагон в Сибирь. Так что посадил на телегу семейство и двинул с немцами. Любитель собак, сволочь такая — на одной из фотографий снялся с овчаркой возле конуры и явно прихватил ее с собой, мы обнаружили только пустую конуру и цепь без ошейника. А вот всю остальную скотину, гнида, методично перестрелял из винтовки — четырех коров, двух лошадей, на которых то ли сам пахал, то ли батраки, что вероятнее (мы нашли и цуг для парной упряжки), несколько свиней, уже из дробовика кончил всех кур в курятнике. Чтобы нам не досталось. По такой логике, ему бы следовало и хутор поджечь — но он, видимо, рассчитывал, скот, что немцы вернутся, и он с ними.

В доме он ничего не напортил, и в погребе с кладовкой сохранилась часть съестных припасов. Ребята поначалу, оказавшись на отдыхе, есть их опасались, но потом присмотрелись, принюхались и решили: то ли времени у его не хватило, то ли не было возможности раздобыть яд или просто впрыснуть какую-нибудь карболку. Начали с закатанных банок с соленьями-вареньями, уж там-то сразу видно, что ничего не впрыснуто, а потом рискнули, взялись за окорока-копчености и сыры-колбасы. И ничего. Обошлось, разве что один экземпляр пару дней маялся поносом, но исключительно от того, что облопался на дармовщинку.

Одним словом, когда я через неделю поехал к ним сообщить, что санаторий закрывается и завтра за ними придут два «студера», рассчитывал их там застать повеселевшими, малость пополневшими на обильных хуторских харчах. И не ошибся — именно так выглядели и часовой у ворот, и старшина Микешин, и парочка попавшихся мне по дороге орлов.

А вот командир взвода, лейтенант (фамилию помню прекрасно, но называть не буду), мне не понравился категорически. С ним и до того обстояло чуток неладно (причину я чуть погодя расскажу), но теперь… Совершенно другой человек: щеки запали, глаза запали, будто его всю эту неделю голодом морили, заметно похудел, лицо безжизненное какое-то, взгляд пустой… Сейчас я бы выразился «как робот», а тогда подумал: «как кукла». Отрапортовал кое-как и при первой возможности убрался с глаз долой, в дом. Очень мне его вид не понравился: сразу видно, что с человеком неладно, и какие-то меры нужно принимать — ну, хотя бы к врачам его отправить, чтобы прописали порошки-пилюли. Такого в разведку отпускать никак нельзя…

Под благовидным предлогом — якобы хочу еще раз покопаться в оставшихся хозяйских бумагах — я быстренько оказался с глазу на глаз с помкомвзвода, тем самым старшиной Микешиным. По годам он был во взводе самым старшим, под сорок. Исправный солдат и разведчик хороший — до мобилизации охотничал в тайге немало, умел ходить так, чтобы ни сучком не хрустнуть, ни ветку сломать, умел зверя скрадывать долго и терпеливо. В разведке такие качества весьма даже необходимы. По той же примерно причине в снайперы порой брали эвенков и людей из других кочевавших по тайге народов — они и в самом деле белку в глаз били, а уж если дать такому снайперскую винтовочку с оптическим прицелом… Одна польза и никакого вреда.

Микешин у меня был… скажем так, доверенным лицом. От него я и узнавал кое о чем, что делается но взводе. Далеко не все докладывают взводному и ротному. А толковый командир должен знать всё, что у него в подразделении творится. И непременно иметь доверенных лиц.

Только не путайте таких доверенных с осведомителями, со стукачами. Осведомителей, что уж там скрывать, вербовали соответствующие органы, куда они и обязаны были регулярно давать сведения. А вот то, что командиру рассказывали доверенные люди, крайне редко уходило на сторону, у командира и оставалось. И шло только на пользу делу. Вот вам живой пример, как говорится, не отходя от кассы. Месяца за два до описываемых мною событий два ухаря в том же взводе по уши врезались в одну чертовски красивую санинструкторшу, ну а она, как это с красотками бывает, играла глазками-губками на все стороны. Поначалу они просто мешали друг другу с ней встречаться, потом втихомолку подрались, а чуть погодя решили, стервецы, устроить натуральнейшую дуэль на пистолетах, как в царские времена. И даже почище: решили войти с двух сторон в лесочек, имея каждый по нагану с полным барабаном, без запасных патронов — а там уж кому повезет. Ни лейтенант (в то время еще бодрый, веселый, энергичный), ни я об этом и знать не знали — а вот Микешин узнал за пару дней до намеченного срока. И сообщил мне. Я этих дуэлянтов быстро расколол, неофициальным образом пропесочил так, что небу жарко стало. Помню, под конец уточнил ехидно: вы, соколы, не по чину заигрались, в царской России на дуэлях драться позволялось только господам офицерам, но никак не унтерам (один был сержантом, другой — старшим сержантом, то есть по-старому как раз унтера). Потом поговорил кое с кем из начальства, не называя фамилий этих обормотов. Подобные эксцессы из-за баб случались, начальство отнеслось со всем пониманием и пошло навстречу — поговорили они с кем надлежит, красотку быстренько перевели в другую часть, подальше, оба несостоявшихся дуэлянта помаленьку остыли. А не расскажи мне Микешин и попрись они в тот лесок, вооруженные, хваткие, решившие не отступать? Были и другие случаи, когда удавалось что-то вовремя разрулить, что-то предотвратить. Так что не надо путать доверенных лиц со стукачами — от первых одна польза, а от вторых порой бывал и вред…

На сей раз у Микешина не было ничего, что способно бы заставить встревожиться и принимать меры. Нормальная обстановка. Однако он тут же уточнил:

— С лейтенантом неладно. Ох как неладно… Я поначалу думал, что отойдет, перебедует, да не похоже что-то, только хуже стало…

— Да я и сам вижу, — кивнул я.

Причину мы оба прекрасно знали… У лейтенанта, о чем многие знали, случился самый настоящий роман с молодой докторшей из медсанбата, лейтенантом медслужбы. И многие знали, что это не обычная интрижка, не случай с ППЖ, а настоящая, большая любовь с обеих сторон. На войне и такое случается. По некоторой информации, у них уже всё произошло. Красивая была девушка, умная, не вертихвостка. На сей раз — никаких ревнивых соперников, умные и так видели, что меж ними лезть не стоит, а тем, кто поглупее, добрые люди убедительно растолковывали, что ловить тут нечего и надо по-тихому, на цыпочках отойти в сторонку. Очень хорошее к этой паре было отношение, как раз от того, что там сразу видели настоящую любовь.

Злых и завистливых все же мало, обычно человек на чужую любовь смотрит со всей добротой души.

Только ведь война… Она, подлая, сплошь и рядом со своими раскладами влезает, когда и не ждешь… В общем, она три недели назад погибла при бомбежке. «Юнкерсы» спикировали и на расположение медсанбата, плевать им было, гадам, на красный крест… Много побило осколками и раненых, и персонала.

Лейтенант, сами понимаете, ходил как в воду опущенный. Все думали, что в конце концов перебедует, хоть и молодой, а воюет два с половиной года, понимает жизнь и ее сложности, а время лечит…

Вот только у него никак не проходило. Я и говорить с ним пытался по душам — без особого успеха. В конце концов через неделю решил не пускать его пока что на ту сторону (с одобрения прямого начальства). Парень был на хорошем счету, наверху тоже сидели не звери, так что было решено дать ему время чуток оклематься — не он первый такой.

Не походило что-то, чтобы оклемался. Скорее уж наоборот.

— Тут даже не скажешь, что просто неладно, — продолжал Микешин. — Тут похуже…

— А что такое? — насторожился я.

И он стал рассказывать. По его словам, лейтенант чем дальше, тем больше худел, замыкался в себе, днем большей частью дремал, совершенно не вмешиваясь в дела взвода. По правде говоря, в такой ситуации, на отдыхе, у него и не было особенных дел, но немало мелких обязанностей командира взвода остались. Но он фактически отстранился от командования, перевалив все на Микешина. Старшине это особенных хлопот не доставляло, однако беспокоило не на шутку.

И это еще не все. Микешин рассказывал: ближе к вечеру лейтенант заметно оживлялся, словно бы даже становился веселее и радостнее, почти прежним. А с темнотой уходил с хутора. В первый раз объяснил часовому, что пару часов погуляет поблизости — мол, нервы успокаивает. А потом уже ничего не объяснял, уходил молча. Часового они там выставляли каждую ночь — в тех местах пока что не шалили всякие сволочи, но береженого Бог бережет, место отдаленное, мало ли что…

В первую ночь часовой забеспокоился, через разводящего позвал Микешина, как старшего. Микешин подумал и решил, что поднимать взвод на поиски, в общем, бесполезно — не жуткие чащобы, но все равно, поди найди человека ночью в лесу силами одного-единственного взвода… А если найдут целым и невредимым, выйдет как-то неловко — может, и впрямь ему такие прогулки нервы успокаивают…

К рассвету лейтенант вернулся, целехонький и здоровехонький, даже вроде бы веселый. И стало это повторяться каждую ночь: днем он дремлет или бродит как вареный, ближе к темноте оживляется и веселеет, словно ждет чего-то чертовски для него радостного, с темнотой уходит на всю практически ночь.

— Никак не похоже, чтобы нервы он себе такими прогулками успокоил, — сказал Микешин. — Сами видите, товарищ капитан, только хуже и хуже…

И отвел глаза на секунду. Я его хорошо знал, почти два года он служил под моим началом (с трехнедельным перерывом на госпиталь). Вроде не было никаких оснований так думать, но у меня отчего-то мелькнула мысль, что он мне самую чуточку недоговаривает. Хотя прежде за ним ничего подобного не водилось. Не то чтобы твердое убеждение сложилось, но чувство такое возникло. Но я ему ничего не сказал, еще и оттого, что не знал, как все сформулировать…

— И ничего тут не поделаешь… — печально сказал Микешин и замолчал с видом человека, который все уже высказал, и добавить более нечего.

— Совсем-совсем ничего? — усмехнулся я (хотя улыбка, сам чувствовал, получилась не особенно и веселой). — Микешин, ты же разведчик, да еще и таежник вдобавок. Да и я навыки не потерял…

Он искренне не понял, куда я клоню:

— Вы что имеете в виду, товарищ капитан?

— Не столь уж сложное дело, старшина, — сказал я. — Довольно-таки простое…

Выслушав меня, он покрутил головой, но не похоже, чтобы моя идея ему пришлась не по вкусу. Хоть что-то да сделать…

Короче говоря, я сказал, что собираюсь у них заночевать, а уеду с рассветом — что-то простуда себя обозначила, не стоит километров десять трястись в открытой машине, в роте и без меня до утра обойдутся, срочных дел нет… Таблетку — и отлежаться…

Ребята чуточку удивились, конечно: выглядел-то я нормально, не чихал, не кашлял, не сопливил. И вообще… На войне как-то само собой получалось, что не только простуды, но и хвори посерьезнее, вроде язвы, которые на гражданке изрядно бы помучили, куда-то пропадали напрочь. Хоть ты зимой на снегу ночуй, на шинели или наломав веток, а то и прямо на снегу…

Но случай был не тот, чтобы вступать в дискуссии с командиром, да и повода не было. Они только намекнули, хитрованы, не воспользоваться ни мне «народным средством». Я отлично знал, о чем они, — у хозяина, кроме прочего, в погребе хранился изрядный запас разнообразных наливок на крепкой водке. Дюжина бутылей с аккуратно залитыми сургучом горлышками, с наклеенными этикетками, где надписи сделаны от руки, чернилами, по-литовски. Еще в прошлый раз, обыскивая хутор, мы одну почали. Оказалась смородиновая. Отправляя их сюда, я велел Микешину перенести все бутыли в маленькую комнатушку с навесным замком — нашлась и такая, пустая, уж и не знаю, что он там хранил. И наказал: поскольку все мы люди-человеки, а отдых есть отдых, два раза за неделю употребить разрешаю, но в малых дозах, не напиваясь. Под его личную ответственность. Можно не сомневаться, что он и этот приказ выполнил аккуратно, как все предыдущие.

От «народного средства» я отказался, хотя никто мне не мешал и не запрещал пропустить стаканчик на ночь. Ночью нам предстояло дело, нужно сохранить абсолютно трезвую голову.

Ближе к вечеру я убедился, что и на сей раз все обстоит так, как рассказал Микешин: лейтенант заметно оживился, словно даже чуточку повеселел, если за обедом клевал, как воробей, то ужин смел быстро и до последнего кусочка. Мы с Микешиным после ужина остались в хозяйской столовой, где сидел в уголке и лейтенант. Опустили висевшую над столом большую керосиновую лампу с матовым стеклянным абажуром, висевшую на металлической цепочке, зажгли и вернули на место. Устроились за столом, положили перед собой кое-какие имевшиеся во взводе служебные бумаги и притворились, что с головой ушли в их изучение.

А впрочем, лейтенанту на нас было наплевать. Совершенно ушел в себя, на нас не обращал ни малейшего внимания, как будто нас тут и не было. Словно и не видел. Подозреваю, случись чудо и появись здесь Верховный, лейтенант и к нему бы отнесся как к пустому месту. Крепенько с ним обстояло неладно, и я подумал: при любом раскладе, когда их завтра отвезут в городок, нужно отстранить его от командования взводом, оставив все на Микешина, и отправить к медикам. Если не захочет, то силком. Нельзя затягивать…

Чем ближе к темноте, тем большее нетерпение его охватывало. Ерзал на жестком диванчике, курил чуть ли не одну от другой, потом сорвался с места, принялся вышагивать по комнате от диванчика к окну — как заведенный, одной и той же дорожкой. Понемногу это стало откровенно раздражать, но я крепился, держал его краешком глаза.

Когда настала за окном полная темень, он в какой-то момент резко переменился. Остановился на полпути, повернулся к двери, на лице обозначилась нешуточная радость. И знаете… Он выглядел как человек, которого вдруг позвали, но слышал этот зов только он один. Именно такое впечатление создалось.

И быстро вышел, не сказав ни слова мне, командиру, не доложившись, куда собрался на ночь глядя, — оставайся он прежним, ни за что так не поступил бы, службу знал от и до…

Мы со старшиной, переглянувшись, сорвались с мест и вышли на крыльцо. Лейтенант быстрым шагом пересек двор, прошел мимо часового, как мимо пустого места, направился к лесу той же размашистой походкой. Мы прекрасно видели, куда он пошел — прямехонько по узкой, но хорошо утоптанной за годы тропинке, ведущей, как я помнил, к роднику на лесной поляне. Хозяева — а потом и наши, в прошлый раз и теперь — туда ходили за питьевой водой. Во дворе имелся колодец под аккуратным навесом, но мы еще в прошлый раз обнаружили, что вода там не ахти, кому-то пришло в голову поинтересоваться, куда ведет тропинка, — и быстро он наткнулся на родник.

Чуть выждав, мы кинулись вдогонку. Часовой, разумеется, нам ничего не сказал: не имел права общаться с кем бы то ни было, стоя на посту, а приказа о запрете покидать расположение я в свое время не отдавал.

Бегом пересекли открытое пространство, оказавшись в лесу, двинулись по обе стороны тропинки. Микешин, даром что крупный и рослый, пошире меня в плечах и на голову выше (а я тоже не хлюпик), скользил бесшумно, как привидение, ни один сучок не хрустнул, ни одна ветка не колыхнулась. Смею думать, если я ему уступал, то не намного: я не так уж давно перестал ходить за линию фронта, навыки сохранились. Как говорится в анекдоте, этот талант не пропьешь, а вот фисгармонию — запросто…

Лейтенанта мы обнаружили очень быстро, благо луна ярко светила, до полнолуния недалеко. Он все так же размашисто и быстро шагал по тропинке, ни разу не сбившись с шага, ни разу не оглянувшись, не глядя по сторонам.

Длилось это недолго. В лесу, неизвестно уж почему, пройденное расстояние отчего-то всегда кажется чуть большим, чем на самом деле. Не то что на равнине. Но я помнил, что до поляны с родником самое большее метров триста.

Туда он и вышел. Поляна, родничок, потемневшая от времени деревянная самодельная скамейка со спинкой. Уж не знаю, зачем драпанувший хозяин (а больше некому) ее там поставил, что-то не походил он на человека, способного посиживать там, идиллически слушая тихое журчание ручейка. Ну, может, жена или дети, а то и родители преклонных лет, любившие погреть на солнышке старые косточки…

Он остановился у скамейки (а мы укрылись за ближайшими к поляне деревьями). И повел себя предельно странно: я не сразу понял, что за позу он принял, но очень быстро сообразил… Полное впечатление, что он стоит в обнимку с девушкой и самозабвенно с ней целуется — вот только вместо девушки пустое пространство, или она невидимая, как к том английском фантастическом романе. Ну, полное впечатление!

Продолжалось это довольно долго, как обстояло бы у влюбленных в реальности. Потом они будто бы разомкнули объятия, выглядело все так, будто он делает два шага к скамейке, не отрывая глаз от невидимой спутницы, садится, обнимает ее за плечи правой рукой…

Потом он заговорил, негромко, но внятно, до нас долетало каждое слово — рассказывал о скудных, неинтересных новостях, порой замолкал, словно услышав неслышный нам вопрос. И отвечал. Пару раз у него вырвалось: «Ниночка, милая, родная…»

Ниной ту девушку и звали. Но она давным-давно лежала далеко отсюда в братской могиле с деревянным обелиском с прибитой к нему красной звездочкой. Могила получилась братская, потому что… Ну, в общем, как при бомбежке бывает, многих порвало на куски, вот и пришлось…

В конце концов у меня даже мурашки по спине поползли — настолько естественно он держался, говоря с невидимой девушкой, обнимая, порой целуя. Я так и не решил пока, что делать, — судя по рапорту Микешина, он мог тут просидеть и в этот раз до рассвета. Не торчать же до рассвета и нам? Но что тут придумать? Выйти на поляну и приказать ему вернуться на хутор? А если не послушает? Если у него этот несомненный бзик далеко зашел?

Тут вмешался Микешин, не имея на то никакого приказа. Внезапно выскочил на поляну (опять-таки бесшумно), встал в нескольких шагах от скамейки — и запустил столь смачную таежную матерщину, какой я от него сроду не слышал. Нет, он порой ругался матом, конечно, как все мы, грешные, но впервые на моей памяти запустил так длинно, смачно и многоэтажно…

Лейтенанта будто током стукнуло. Он уронил руку так, словно вместо видимой только ему девушки вдруг оказалось пустое пространство, вскочил, не обращая внимания на Микешина, форменным образом заметался у скамейки, глядя во все стороны, крича:

— Нина! Ниночка!

Звучало это с таким отчаянием и тоской, что у меня вновь мурашки по спине пробежали. Ну, коли уж Микешин нас демаскировал… Я открыто вышел на поляну, встал рядом со старшиной, властным командирским голосом приказал:

— Лейтенант, смирно!

Он и ухом не повел, еще какое-то время озирался, потом уставился на нас с такой ненавистью, что захотелось, честное слово, отступить на шаг. Но мы оба остались на месте. А он процедил, форменным образом прошипел:

— Что ж вы наделали, сволочи…

И рванул из кобуры пистолет, ловко, привычно, быстро загнал патрон в ствол… Тут уж медлить не следовало. Привычная ситуация, в общем, именно дня таких нас до седьмого пота и тренировали в боевом самбо. Разве что теперь был свой, но поступить с ним следовало, как с противником, которого следует брать живьем, — какие шутки, он бы начал и нас палить, по бешеному взгляду видно…

Пистолет я у него вышиб ногой, попытался выкрутить руку за спину, но не получалось. Пусть он и сопротивлялся без всякого самбо, но силы в нем неизвестно откуда прибыло прямо-таки нечеловеческой — а ведь в чем душа держалась… Видя такое дело, Микешин на него насел басенным медведем с другой стороны — но и у него получалось плохо, стало казаться, что он вот-вот нас расшвыряет, как котят…

Пришлось его вырубать ребром ладони. Вот это получилось, он рухнул ничком и больше не шевелился. Я подобрал пистолет — успел: ведь в секунду поставить курок на боевой взвод, хоть и чокнутый, — поставил его предохранительный взвод и повернулся к Микешину:

— Руки ему вяжи быстренько!

Старшина не медля снял с себя ремень и вмиг скрутил бедолаге руки за спиной.

— В дом, быстро! — скомандовал я.

Никак не хотелось, чтобы он очнулся раньше времени, ведь пришлось бы вырубать вторично, чуяла моя душа, что он и со связанными руками будет биться так, что можем и не удержать… Подхватили мы его под локти и быстрым шагом поволокли к дому, пока не очухался. Он безвольно висел у нас в руках, носки сапог волоклись по тропинке. «Языка» мы подняли бы повыше, чтобы не осталось ни малейшего следа, но сейчас такое было ни к чему…

Часовой, когда мы вбежали в ворота — одну створку всегда держали распахнутой — и ухом не повел (потом, сменившись, он сказал, когда ребята стали случившееся обсуждать меж собой: «Чем-то таким и должно было кончиться…»). Когда мы его заволокли в дом и положили на бочок в «столовой», он слабо забарахтался, начиная приходить в себя. Я скомандовал Микешину:

— Поднимай ребят!

Ну, ничего не поделаешь — будить потихоньку пару-тройку бойцов было бы слишком долго. Старшина встал в распахнутой двери и так рявкнул «Тревога!!!», что с потолка чуть штукатурка не посыпалась. Ребята оказались на высоте, как всегда — мигом повыскакивали, кто из комнаток первого этажа, кто с грохотом ссыпался по лестнице со второго: все одетые, в сапогах, пусть некоторые и поспешали в не застегнутых до конца гимнастерках или без ремней, но с оружием наизготовку.

Я оставил четырех человек, самых хватких, а остальным велел разойтись и досыпать. В «столовую» никто не входил, но многие успели туда заглянуть, а лейтенант уже очухался, бился на полу, перекатывался, что-то матерное орал, то еще зрелище…

По моему приказу быстренько принесли аптечку. Аптечка во взводе была богатая — разведка кое в чем всегда жила на широкую ногу, не то что простая пехота. Как я и рассчитывал, там отыскалось и снотворное — хорошее, шведское, с типографским способом отпечатанной инструкцией на немецком.

Шведы, нейтралы хреновы, много чего поставляли в Германию, от железной руды и шарикоподшипников до лекарств и даже зенитных орудий…

На всякий случай я чуточку увеличил предписанную дозу, взял не две таблетки, а три (инструкция этому не препятствовала). Отлично понимал, что в таком состоянии лейтенант добровольно глотать таблетки ни за что не станет. И быстренько отдал нужные распоряжения. Таблетки раскрошили в стакане, плеснули туда немного воды (они быстренько растворились), тщательно размешали, чтобы не осталось ни единой крошки, — а потом четверо вместе с Микешиным, пятым, насели на беднягу, прижали к полу, держали голову, заставили открыть рот. Я изловчился влить ему все в рот так, что он машинально сглотнул. Еще пару минут трепыхался, но все слабее и слабее, а там и затих, прикрыл глаза, расслабился, больше не шевелился. Распрекрасно подействовало. Если все пройдет по печатной инструкции, до утра не проснется, хоть из пушки пали, а проснется — еще дадим дозу…

Бойцов я отправил. За стенкой в соседней комнате слышались приглушенные голоса: ну конечно, они еще долго не уснут, будут обсуждать случившееся. И ничего тут не поделаешь, не укладывать же спать силком, как детушек малых…

Лейтенант уже негромко похрапывал — не подвела шведская фармацея. Я сел на тот жесткий диванчик подальше от него, закурил. Пальцы чуток подрагивали. Микешин присел рядом, тоже задымил. Теперь, когда все успокоилось и вопрос был решен, я отметил, что взгляд у него какой-то странный: глядит прямо в глаза, но взглядом со мной не встречается. Ну, этот фокус мы все знали: нужно смотреть собеседнику строго в переносицу, тогда ни за что взгляды и не встретятся. Но впервые в жизни ко мне он применял этот нехитрый приемчик. Давненько уж знаем друг друга, я его изучил как облупленного…

— Микешин, — сказал я тихонько. — А ведь ты от меня что-то утаиваешь, определенно…

— Да что вы, товарищ капитан… — как мог убедительно ответил он, по-прежнему уходя от встречи взглядами.

— Не ври, — решительно сказал я. — Утаиваешь. Я тебя, обормота, сто лет знаю… Ну? — и рявкнул шепотом: — Старшина, приказываю отвечать! Верю я там или нет, еще не знаю во что, потом разберемся… Ну?

Дисциплина взяла свое, и он ответил:

— Сам я такого никогда не видел, но слышал сызмальства. От людей, которые врать не будут. Они иногда ночью приходят…

— Кто?!

— Покойники, — сказал он как-то буднично, словно о самой обыкновенной вещи. — Ну там, жена к мужу или наоборот, родня к родне, или, как с лейтенантом… И видит их всегда только тот, к кому пришли, позвали. Выходит во двор, если не один в избе, долгие разговоры ведет, а то и обнимаются-целуются, живой новости рассказывает… До рассвета засидеться могут, с рассветом они всегда уходят… Никто не знает, сам покойник ходит или другой кто под его видом, только конец всегда один: живой начинает сохнуть… Вот как он, — кивнул он на безмятежно спавшего лейтенанта. — И вскорости помирает, если не пресечь это дело вовремя…

Всю эту галиматью, мистику хренову я слушал в некотором, честно признаюсь, обалдении — потому что старшина, которого я вроде изучил вдоль и поперек, хоть и делал паузы после каждой фразы, но говорил так убежденно и серьезно, что никаких сомнений не оставалось: тому, что говорит, верит…

— Микешин… — только и смог я сказать в полной растерянности. — Ты что, всерьез меня хочешь убедить, что это есть? Что у него не ум за разум зашел, а она к нему приходила?

— Очень уж похоже, — ответил он так же уверенно и серьезно. — Очень уж похоже, как две капли… Я сам не видел, когда подрос, такого уже не случалось… А вот однажды, когда мне было пять годочков, взрослые говорили за столом — тихо, но я-то все из своего угла слышал и запомнил. Детская память — она как губка… Говорили, что к Михеичу стала похаживать покойница жена, что начал он сохнуть. Что видели его ночью во дворе за разговором, и не раз. Что пора бы сделать, как надлежит. То ли не сделали, то ли поздно было, только вскоре он помер. Он нам был дальней родней, меня тоже водили попрощаться. Хорошо помню: в гробу он лежал, как высохший, будто мумия какая… И потом, когда я уже был парнем, не раз доводилось слышать, когда старики рассказывали про старые времена…

— А матюги зачем? — спросил я чуточку беспомощно (за что сам на себя не на шутку обозлился).

— Так это и есть единственное средство, и вернейшее, — сказал старшина преспокойно. — Когда начинают похаживать, их только матюгами и отгонишь. Обычно с первого раза получается, правда, иногда, редко, еще пару раз придут, пока не угомонятся и не сгинут. Вот почему-то на них не действуют ни крест, ни крестное знамение, ни молитва… Только если запустить матюгами на всю катушку… Никто не знает, почему так, но всегда только это и действует… Так и сейчас вроде бы получилось… Ушла, похоже…

— Да мать твою, Микешин, — сказал я. — Она ведь была комсомолка, кандидат в члены партии, неверующая, я точно знаю. И лейтенант тоже…

— А это тут ни при чем, — сказал он. — Что верующий, что неверующий — это есть, и все тут…

Ну, я и не подумал раскисать, поддаваться дурацкой мистике, в которую не верил тогда, как не верю и теперь. Сказал твердо:

— Вот что. Чтобы я впредь от тебя такого в жизни не слышал. И ни с кем другим не вздумай на эту тему болтать. Иначе огребешь… с песочком и наждачкой. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю. Приказ понял?

— Так точно, — ответил он так же тихонько.

— И прекрасно, — сказал я. — А то развел тут мистику… Член партии, давно воюешь, наград изрядно… — посмотрел на часы. — Сходи к ребятам, подними парочку… А, впрочем, что их поднимать, отсюда слышно, что они за стенкой все еще языки чешут… В общем, пусть один четыре часа безотлучно сидит при лейтенанте. Если очухается и начнет буянить, пусть поднимет человек четырех и меня разбудит, я здесь же и лягу. А если все обойдется, пусть его через четыре часа сменит второй, с теми же инструкциями. Ну, да я и сам наверняка проснусь, если пойдет буйство… Шагом марш!

Он ушел в соседнюю комнату, слышно было, как отдает распоряжения, негромко и совершенно спокойно. Я курил, глядя в темное окно, незанавешенное — они тут, на хуторе, жили без занавесок, ни одной мы не увидели, да и понятно: от кого в глуши окна завешивать?

Не то чтобы мне было не по себе, меня так просто с панталыку не собьешь, нервы крепкие. Но поневоле лезла в голову всякая ерунда, райцентр, где я родился, пусть и не в Сибири, и леса редкие, жиденькие, но городок мало чем отличался от большой деревни, так что я тоже в детстве наслушался… всякого, во что абсолютно не верил. И тем не менее на душе было как-то… смутно. Показалось даже, что оттуда, со двора, на меня кто-то смотрит, так и уставился. Ну, тут пришел ефрейтор Басов, дежурить, и я все это отогнал от себя быстренько.

Принес из «виллиса» на всякий случай прихваченную шинель, постелил ее в углу и лег. Больше просто негде было. Кровать тут только одна, в хозяйской спальне, детские не в счет — и не сгонять же оттуда ребят, не барин, дело привычное, и так обойдусь. Наказал Басову, чтобы его сменщик, при отсутствии происшествий, разбудил меня в восемь ноль-ноль, лег и быстро, как всегда, заснул. Никакая чепуха мне не снилась — так, обычные, можно сказать, сны.

Так и проспал до восьми, когда меня, осторожно потрясши за плечо, разбудил Анисимов. Лейтенант спал себе как ни в чем не бывало. Беспокоиться нечего, мы его ремнем прихватили умело, чтобы и руки высвободить не мог, и кровообращение в них не нарушилось. Распорядился командовать всем «Подъем», лейтенанта перенести в хозяйскую спальню, Микешину назначить кого-нибудь при нем сидеть. Остальным — быстренько позавтракать и собираться.

Вот, собственно, и все, мало что можно добавить.

Около девяти, как я и распорядился, пришли «студеры». Вещичек у всех было мало, так что погрузились быстро (я только велел прихватить оставшиеся на хуторе продукты, что им пропадать. Наливки велел так и оставить, но подозреваю, что уж одну-то бутыль мои орелики украдкой прихватили, благо я за ними при погрузке не надзирал). Лейтенанта устроили на полу кузова, на паре подстеленных шинелей. Руки я ему так и решил оставить связанными — на всякий случай.

Потом, в городке, мне доложили, что по дороге он проснулся, но буянить и не пытался, лежал себе, как лялечка, вроде бы подремывал — хороши у шведов лекарства, что и говорить… В медсанбат я его отвез сам. Рассказал все главврачу, подполковнику медицинской службы, солидному, в годах. Разумеется, рассказал только то, чему был свидетелем сам, словечком не упомянув о микешинской мистике. Он ничуть не удивился, сказал, что с подобным не раз сталкивался — галлюцинации после нешуточного нервного потрясения, причины какового ему уже известны. Бывает. И добавил пару слов на латыни, которых я, конечно же, не понял. Сказал, что придется отправить больного в область — в медсанбате психиатров нет, а именно они тут необходимы.

Я ушел и больше никогда лейтенанта не видел. Доходили сведения, что его месяца полтора держали в соответствующем заведении, а потом комиссовали вчистую, безо всяких «годен к нестроевой». Жаль, толковый был парень, но никогда не знаешь, кого как накроет и когда. Сам я ни в каких ходящих в гости покойников не верю до сих пор, рассказал только то, что видел и слышал.


ДВЕРЬ В ЧУЖУЮ ОСЕНЬ | Дверь в чужую осень (сборник) | ЗИМА ПОСРЕДИ ЛЕТА