home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ДВЕРЬ В ЧУЖУЮ ОСЕНЬ

Очень редко я эту историю рассказываю, сплошь и рядом не верят, ну да уж…

Случилось это в апреле сорок пятого, в Германии, когда мы крепенько ломили немца и не оставалось уже ни малейших сомнений в исходе войны и близком ее конце. Служил я тогда инженером стрелковой дивизии — была такая должность, рассказывать о ней вряд ли стоит, и нет ничего особо интересного, и не имеет никакого отношения к случившемуся…

Нет, стоп! Некоторое отношение имеет. Я в том городке оказался именно потому, что был инженером дивизии. Когда поступил рапорт от комбата, начальство меня в первую очередь и вызвало, решив (и не без резона, как я сам думаю), что это как раз по моей части.

Не знаю, как обстояло дело на других участках, но полагаю, точно так же. Одним словом, перед самым вступлением в Германию поступил приказ не откуда-нибудь, а из Ставки. Номера уже не помню, да он и ни к чему, но сводилось к следующему: если наши войска в наступлении обнаружат хоть что-то похожее на научно-технические лаборатории, немедленно докладывать в штаб фронта и ждать прибытия спецгруппы — а до того по возможности произвести осмотр имеющимися силами. В самом деле, для такого поручения лучше всего подходит инженер. Я к тому времени уже встречался с такой спецгруппой, имел приказ оказать им содействие, так что понимал суть дела. И наши (и союзники, как вскоре выяснилось), называя вещи своими именами, рьяно охотились за научно-техническими достижениями немцев. Сейчас уже можно открыто сказать: кое в чем немцы тогда и нас, и союзников обошли…

Знаете, была в этом смешная сторона, ага. Очень трудно было довести этот приказ, как предписывалось, до каждого рядового бойца. Хватало, что там, и малограмотных братьев-славян из глухих деревень, и вовсе неграмотных среднеазиатов. В жизни они не слышали таких слов: «научно-технические лаборатории» и «научное оборудование», представления не имели, что это вообще такое. Политрукам и взводным пришлось немало потрудиться, чтобы изложить суть в доступной форме — ну, куда денешься, приказ Ставки — вещь крайне серьезная, в лепешку расшибись, но выполни до буковки…

В общем, начальник штаба сказал: наверх он рапорт комбата доложил моментально, оттуда довольно быстро ответили: ближайшая спецгруппа доберется только завтра к полудню, а пока, согласно приказу, произведите первичный осмотр своими силами. Так что, товарищ майор, вам и карты в руки, к исполнению приступить немедленно…

Взял я ординарца, сели мы в «виллис» и покатили. Ехать пришлось километров двадцать, что по отличным немецким автобанам оказалось делом нехитрым. Особенных боев в тех местах не происходило, немцы там не стали держать оборону, откатились в хорошем темпе, так что разрушений в крохотных немецких городках, через которые пришлось проезжать (они там стояли густо, как опята на пне), не наблюдалось.

В одном таком маленьком городке я быстро нашел и штаб батальона, и комбата. Оказалось, интересующий нас объект находится не там, а в соседнем городке, столь же крохотном. Комбат туда отправил две роты, радиста и разведвзвод: соседний городок километрах в трех западнее, а еще дальше к западу от него наших войск нет, и где немцы — пока неизвестно (последнее я и сам уже знал от начштаба, и он сказал, что контрудара немцев, пожалуй что, ждать не следует — судя по радиоперехватам, они все еще откатываются на запад).

На всякий случай комбат со мной отправил капитана из батальонной разведки, которого, по его словам, отлично знали и командиры рот, и уж в особенности командир разведвзвода: мало ли что случается в такой неразберихе, могут и пальнуть по нам сгоряча, и задержать до выяснения.

Я знал случай, когда офицера задержали и долго проверяли как раз от того, что предписание его было подписано лично наркомом обороны — что бдительным нашим орлам в белорусской глубинке как раз и показалось крайне подозрительным… Сейчас, конечно, не сорок первый, но случается всякое. И не только у нас. Не так уж и давно дошла до нас информация, что американские бомбардировщики однажды разгрузились над своим же штабом, погибших было много, в том числе и весьма высокое начальство, в том числе и генерал. Не головотяпство, а трагическая случайность: американцы должны были обозначить свой передний край ракетами, что они и сделали, однако неожиданно налетел сильный ветер, дым ракет моментально разнес в клочки, пилоты условного сигнала внизу не увидели, вот и ошиблись…

Три километра — пустяки, долетели вмиг. У въезда в городок скорость резко сбросили, почти поползли, и предосторожность оказалась нелишней: к тому времени уже стемнело, нас тут же окликнул часовой, укрываясь в тени дома, предупредил, что держит нас на прицеле, и велел сидеть тихо, заглушить мотор. Что ординарец мой тут же и сделал — с часовым шутки плохи, он — лицо неприкосновенное и наделенное немалыми правами, мог и положить нас рожей на бетонку, что вполне по уставу…

Ну, все разъяснилось быстренько: он свистком вызвал разводящего, тот, выслушав капитана, вызвал одного из командиров рот, моментально капитана опознавшего в луче фонарика. Что ж, все нормально: если вспомнить, что сразу за городком начинается этакая «терра инкогнита», повышенная бдительность необходима…

Правда, когда капитан доложил обстановку, оказалась не такая уж «инкогнита»: разведчики на паре мотоциклов провели поиск, углубившись на запад километров на двадцать, и нигде противника не усмотрели ни в пешем виде, ни в моторизованном, ни в каком другом. Проехали четыре подобных городишка — но и там немцев не оказалось — армейских, имеется в виду, гражданское население, судя по всему, сидело себе по домам тихонечко, как мышки, а то и драпануло на запад следом за отступающими войсками (и такого мы насмотрелись).

Здесь, правда, массового бегства цивильных не произошло — даже если у них и было такое намерение, осуществить его бюргеры не успели: наши ворвались слишком быстро, и народонаселение засело по домам, вывесив чуть ли не из каждого окна все белое, что только нашлось под рукой, — и все это белело сейчас в темноте. Я не обращал внимания — уже навидался. Во многих окнах горел свет; занавески кое-где не задернуты, видно, как там вечеряют уже расквартированные по домам братья-славяне, но не шумят и не безобразят — то ли дисциплина поставлена отлично, то ли сами понимают, что нужно держать ухо востро, находясь, собственно, на передовой. Конечно, нельзя исключать, что там, где окна не светят, не добрались до хозяйского шнапса: умели наши солдатики, что уж там, тихонько дерябнуть малость подальше от глаз начальства без всякого шума и безобразий…

Электричество не горело — я к тому времени уже знал, что местная электростанция располагалась километрах в десяти западнее. В поиске разведчики и на нее натыкались, при беглом осмотре сделали вывод, что ничего там вроде бы не попортили отступавшие немцы, но никого из персонала там нет. Ночь, правда, была лунная, и небо довольно чистым, так что дорога и дома различались хорошо, никак нельзя сказать, что приходилось блуждать в потемках.

По указаниям комроты мы быстро добрались до нужного объекта — небольшой двухэтажный домик посреди десятка лип, железная ограда высотой примерно по пояс. На крылечке уже стоял человек, сразу, едва мы остановились у ажурных ворот, направившийся к калитке и представившийся: командир взвода, старший лейтенант такой-то.

Не особенно и раздумывая, я сказал командиру роты, что он может считать себя свободным. Положительно, когда он ответил «Есть!», в голосе у него не было ни разочарования, ни обиды, скорее уж радость. В самом деле, к чему ему, не имея такого приказа, глубокой ночью лазить вместе с нами по подвалам? Не любопытный пацан, как-никак, ему бы выспаться…

Мы с капитаном Клементьевым — тем самым, из батальонной разведки, все втроем вошли в небольшую прихожую, освещенную керосиновой лампой, стулья там нашлись всем. Да, еще когда входили, я, мазнув лучом фонарика над дверью, видел, что там высечено 1702 — явно год постройки дома, в Германии я уже такого насмотрелся. Часто попадались и дворянские гербы, и какие-нибудь изображения, но здесь ничего подобного не оказалось, только дата. Ну что ж, это еще не седая старина, видел я даты, относившиеся аж к шестнадцатому веку…

С такими вот командирами разведвзодов я встречался не раз и заранее знал, что столкнусь с какой-нибудь колоритной персоной.

Никак нельзя сказать, что разведка пользовалась какими-то особыми привилегиями — однако располагала гораздо большей свободой, чем бойцы обычного строевого подразделения. И на тех, кто в непосредственной близости от передовой себе позволял кое-какие вольности, в основном нарушая установленную форму одежды, начальство, в общем, смотрело сквозь пальцы. Правда, по сравнению с иными виденными мною пижонами старлей выглядел даже скромненько: ну, кавалерийская кубанка вместо пилотки или фуражки, начищенные хромачи против устава собраны «гармошкой», кобура с «вальтером» висит на поясе на немецкий манер, а на боку офицерский кортик «кригсмарине», немецкого ВМФ, судя по исполнению, принадлежавший ранее старшему офицеру: все в позолоте — ножны, перекрестье, головка рукояти в виде орла со свастикой, крученая проволока, вившаяся вокруг рукоятки из пластика под слоновую кость. У меня в вещмешке лежал такой же, но без позолоты. Между прочим, не такое уж это и пижонство: такой кортик хорош в рукопашной, и тогда, когда в поиске нужно бесшумно снять часового…

Старлей стал докладывать, быстро показав себя парнем дельным, — ну да и по наградам видно, что не рохля.

Именно в том домике он расквартировал свой разведвзвод — и перед тем на всякий случай велел домик тщательно обыскать, начиная с подвала — мало ли что, отступавшие немцы порой оставляли сюрпризы, минировали самые безобидные предметы, ставили растяжки, мины закладывали. Так он и доложил с самым невинным видом — но я (и уж наверняка капитан), прекрасно знали, что дело тут не только в поисках взрывчатых сюрпризов. Не всякий раз, но частенько в таких вот домиках немцы устраивали в подвалах винные погребки — не только разведка, но и обычные солдаты не упускали случая по подвалам пошуровать. И ведь не подкопаешься: просто необходимо убедиться, что нет ни заложенных мин, ни «сюрпризов».

Обнаружив в подвале нечто, крайне напоминающее научную лабораторию (каковые слова он произнес без малейшей запинки), точнее, то, что от нее осталось, старлей, зная соответствующий приказ, тут же доложил в штаб батальона и этим не ограничился. Уже по собственному почину обошел соседей слева-справа и пару напротив, довольно прилично, по его словам, владея немецким, допросил касаемо личности хозяина (поскольку, когда они пришли, в доме не нашлось ни единой живой души, ни людей, ни собаки — хотя последняя безусловно тут обитала до недавнего времени, они обнаружили в одной из комнат подстилку, миски для еды и воды, пару поводков и хлыстик). Да и среди висевших на стене кабинета фотографий обнаружилась парочка, где мужик лет сорока, в штатском, был снят как раз со здоровенной овчаркой.

Соседи поначалу тряслись как банный лист, но когда поняли, что их не будут резать на кусочки и жарить на маргарине, малость успокоились и показания дали достаточно подробные. Да, на снимке (одну фотографию старлей прихватил с собой) изображен хозяин дома со своим Рексом. Никакой не фон, фамилия звучала не особенно и примечательно, хотя и не была такой уж простой, вроде Мюллера или Бауэра (что означает «мельник» и «крестьянин», у немцев подобных фамилий не меньше, чем у нас Кузнецовых и Плотниковых).

Ничего особенно интересного они не рассказали — у немцев не принято «дружить домами», запросто захаживать к соседу за солью или на рюмочку. Но информации старлей собрал немало. Очень приличный, вежливый господин, инженер по образованию, до последнего дня служил в гау (по-нашему «гау» — область), в тамошнем управлении министерства почт и телеграфа, занимал вроде бы не особенно высокую должность, но и не рядовую. На фронт не попал. Дом ему достался от родителей, а тем — от их родителей, вообще семейство там обитает достаточно давно, с доимперских времен. Детей нет, жена погибла полтора года назад— поехала в гости к родственникам куда-то и западные земли и там попала под бомбежку (кажется, в Гамбурге, но точно никто не знает). Около двух лет в домике обитал еще и племянник хозяина, как его хозяин отрекомендовал. Примерно за сутки до того, как в город вошли наши, хозяин с племянником погрузили в «опель» несколько чемоданов, усадили Рекса и укатили, никому из соседей ничего не объясняя. То ли провидцы такие, то ли располагали более точной информацией, чем прочие горожане.

— Думается мне, товарищ майор, что этот племянник — фигура загадочная и интересная, — сказал старлей. — Соседи его описывают как рослого парнягу под тридцать, кровь с молоком. Хозяин, правда, вскользь упоминал, что его племянник из вермахта списан по ранению, но вот лично мне плохо верится. Конечностей — полный набор, видимых следов тяжелого ранения нет, нисколечко не прихрамывал… Подозрительно как-то. Даже если допустить, что его серьезно зацепило по организму. Наверное, сами знаете (я знал), что немцы сейчас гребут в фольксштурм всех мало-мальски пригодных, от подростков до стариков. Никак не прошли бы мимо, да и сам инженер отчего-то так и не попал под мобилизацию. А если учесть, что в подвале мы нашли натуральнейшую лабораторию… Есть у меня версия, что это не племянник, а ассистент или что-то вроде. Да и хозяин с этой точки зрения смотрится подозрительно: соседи говорят, что он гораздо больше времени проводил дома, чем на работе, — а кто бы такое позволил чиновнику, тем более в войну? И выглядит лаборатория как-то очень уж солидно для простого увлечения. Когда балуются радиолюбительством или модельки клеят, все гораздо скромнее выглядит. А в подвале — очень уж солидно все оборудовано. Прямых доказательств нет никаких — мы после того, как собрали о нем сведения, и дом, и подвал обыскали тщательно. И не нашли никаких следов его профессиональной деятельности — ни единой бумажки, даже по Министерству почт и телеграфа. А ведь бумаг должно было быть немало, но они, похоже, все выгребли, когда смывались. В шкафу у него, правда, висят мундиры этого именно министерства, парадный и два повседневных, но это вполне может оказаться камуфляжем, прикрытием. А на деле он занимался какими-то серьезными работами. Мало ли примеров?

Действительно, мало ли примеров? И у немцев, и у нас, и у многих других. Для всех окружающих он — чистый почтарь, вот как тот, а на деле занимается чем-то гораздо более серьезным и секретным…

— Очень солидно выглядит лаборатория, — повторил старлей.

— Какое у вас образование? — спросил я. — Часом, не кадровый офицер?

— Да нет, — сказал он. — Я на войну ушел после двух курсов ИФЛИ, в сорок первом…

Что же, ни с какой стороны не технарь, но парень должен быть весьма неглупый и интеллигентный. Московский институт истории, философии и литературы был, говоря современным языком, очень престижным вузом, с большим конкурсом. Недалекие ребята туда просто не попадали, не то что в другие вузы, обычные, так сказать, стандартные, что гуманитарные, что технические…

— Ну что же, — сказал я. — Если у вас все, пойдемте посмотрим…

Он прихватил сильный шахтерский фонарь (не наш, а трофейный), и мы трое цепочкой спустились и подвал по узкой каменной лесенке. Подвал, тут и гадать нечего, выглядел современником дома, перестройке так и не подвергавшимся. Вот уж здесь мне быстро стало ясно, никакого камуфлета[1] ни за что не заложишь так, чтобы он остался незамеченным. Сплошной камень — плиты пола, сводчатый потолок, стены… Две самых обычных двери, справа и слева. Старлей кивнул на левую:

— Ничего интересного. Кладовая для продуктов. Кое-что там оставалось, но мы, виноват, пустили… на нужды действующей армии. Справа — какая-то штуковина, не похожая, по-моему, на научное оборудование, и выглядит вполне целой…

— Потом посмотрим, — прервал я, взял у него фонарь и посветил во все стороны, чтобы осмотреться как следует.

Справа у стены — шесть больших столов, не менее чем полтора метра на три, в луче фонаря прекрасно видно, что от неизвестной аппаратуры остались одни ошметки. Толстые кабели соединяли их параллельно — но были разрублены в двух местах каждый.

Я присмотрелся. Тянувшиеся меж столами кабели немцы обрубили — но оставили пару других — они, надежно прикрепленные к полу железными креплениями, тянулись через весь подвал к стене, потом поднимались по ней к оставшемуся целехоньким распределительному щиту, укрепленному рядом с правой дверью.

Пройдя туда, я распахнул дверь, посветил с порога. Да, многим хорош старлей, но не технарь. Для инженера никакой загадки — всего-навсего стандартный дизель-генератор. Я с такими сталкивался, и довольно давно — немцы их поставляли нам до войны в числе прочего оборудования: ну да, вот и шильдик знакомый, овальная бронзовая табличка с памятной мне эмблемой завода, его полным наименованием и заводским изомером генератора. Ни малейших видимых повреждений — ну, ничуть не секретное оборудование, можно сказать, бытовая нощь наподобие утюга. Правда, этот был гораздо мощнее, чем те, что я видел до войны. С одной стороны к нему шли кабели от распределительного щита, с другой — кабель уходил в потолок. У меня, как у инженера, сразу появились объяснения. Мощная штуковина, определенно, тока должно было хватать не только для освещения, но и для всей этой научной аппаратуры.

Старлей сказал у меня за спиной:

— Наши эту штуку как следует осмотрели. Никишин саперное дело знает прилично, клялся и божился, что не заминирована.

Ну, коли так, и он выглядел вполне исправным… Судя по уровню топлива в стеклянной трубке, его в баке еще достаточно, а у стены — с дюжину приличного объема емкостей, каждая литров на тридцать, с удобными длинными носиками. Я их покачал — две пусты, а вот остальные полнехоньки, старлей, похоже, прав: никаким увлечением тут и не пахнет. У немцев давно уже введен строжайший режим экономии горючего. Никак не мог бы не особенно и высокий чиновник-почтарь раздобыть столько солярки на свои подобные увлечения. Да и бензин для «опеля» имелся, а ведь к тому времени частные авто практически стояли на приколе, их владельцам бензина попросту не выдавали. Ох, не прост немец, та еще птичка…

Я решился попробовать. В конце концов, все кнопки и переключатели были знакомыми. Нажал-повернул где следует. В недрах генератора что-то басовито рокотнуло, привычно для меня застучало, характерные шумы-стуки стали ритмичными — и генератор заработал, как миленький, в нормальном режиме, без перебоев. И тут же, за нашими спинами, в подвале вспыхнул яркий электрический свет.

Старлей даже головой покрутил:

— Лихо у вас получилось, товарищ майор…

Я пожал плечами:

— Да нечем тут гордиться. Обычный генератор, в рабочем состоянии, горючего навалом. Пойдемте теперь осмотримся как следует, со всеми удобствами..

Итак, шесть столов — простых, рабочих, но сделанных с хваленой немецкой аккуратностью. Но то, что на них укреплено, — в таком состоянии, что невозможно и понять, что перед глазами.

— Это не наши, честное слово, товарищ майор, — сказал старлей. — Обычная пехотушка, царица полей, могла б и похулиганить сгоряча, но мы-то приказ помним прекрасно, и люди у меня смышленые…

Вот тут московский мальчик с двумя курсами ИФЛИ определенно угодил пальцем в небо. Наши — случалось мне видеть — действовали бы совершенно иначе: пусть и возникни у кого охота похулиганить, двинули бы пару раз прикладом наобум, и очень быстро надоело бы. А здесь все было порушено, ручаться можно, с теми самыми, характерными немецкой аккуратностью и педантизмом.

Работали обстоятельно и не в спешке. Ни единого самого маленького приборчика или устройства не осталось целым. Обломки аккуратно сброшены на пол. Абсолютно невозможно определить, для чего эта хитрая машинерия предназначалась, ни кусочка головоломки не собрать. Один из столов раньше был сплошь покрыт радиолампами, установленными, судя по сохранившимся подставкам, блоками, по какой-то непонятной системе — но от ламп остались только цоколи со смятыми, погнутыми металлическими потрошками — да и цоколи, добрая их половина, выбиты из гнезд горизонтальными ударами. В хлам, вдрызг, в щепки… Хоть академика сюда приводи, хоть самих Эдисона с Лодыгиным — ни за что не разберутся, для чего все это было устроено, — а уж мне-то, обычному военному инженеру, и голову ломать не стоит…

Ага. Вот они, орудия производства, не брошенные на пол, а аккуратно, в рядок, сложенные у стены, — кувалда, кое-где в стеклянном крошеве, длинный лом и топор с обтянутым резиной топорищем — им и рубили кабели, что тут думать. Аккуратисты… Непохоже, чтобы их так уж поджимало время…

Стоял там еще рабочий стол. Перехватив мой взгляд, старлей торопливо сказал:

— Смотрели, пусто, ни единой бумажки, ни детальки…

Несколько массивных жестких кресел — не ровесники дома, но довольно старые. Ни одно не перевернуто. Высоченный тяжелый на вид шкаф у противоположной стены, метрах в двух от угла. Вот и вся обстановка. Да, действовали они не спеша, педантично и рационально: старательно разнесли в хлам все, что, по их мнению, к нам не должно было попасть, а генератор и распределительный щит не тронули, как не представлявшие ни малейшей секретности. Не стали тратить время на мелкие пакости, выполнили главную задачу — и смылись… Спецгруппа, когда прибудет, разочаруется почище, чем я сейчас. И нечего мне тут больше делать, чтобы не ехать ночью, переночевать здесь, утром вернуться в дивизию и написать рапорт — получится, думаю, не особенно длинным. Пожалуй, когда приедет спецгруппа, меня с ними вновь сюда пошлют — ну и что? За мной нет ни малейшей вины, ни промахов, ни упущений, я все в таком виде и застал, да и разведчики тоже…

Следовало отправляться восвояси, оставив генератор включенным, — пусть разместившиеся в доме братья-славяне поживут с комфортом. Разве что бак залить доверху.

Пока я об этом думал, старлей прошел к шкафу, присмотрелся, присел на корточки, пригляделся еще внимательнее, не вставая, повернулся ко мне:

— Посмотрите, товарищ майор…

Мы с капитаном подошли. Старлей чуть ли не ликующе показал пальцем:

— Видите? Царапины на полу довольно заметные, да и у шкафа понизу красочка содрана — вон и вон… Он пустой, мы смотрели, но бандура тяжеленная, вот и остался след. Его совсем недавно должны были туда передвинуть. Не просто так, а?

Вот это было уже интересно, и я, особо не рассуждая, скомандовал:

— Навалились!

Шкаф был без ножек и к стене придвинут вплотную, так что никакого заряда немцы за ним не сумели бы установить, физически не нашлось бы места. Так что подступили мы без всякой опаски. Тяжеленный был, сволочь, но, коли уж немцы управились с ним вдвоем, мы и подавно быстро его сдвинули, с невероятным грохотом поставили на прежнее место, легко определявшееся по царапинам.

И стало ясно, что уходить отсюда рано!

Оказалось, шкаф скрывал невысокую железную дверь (подергали за ручку — заперта). Ну что же, единственное, что они могли сделать, — это как раз задвинуть ее шкафом. Чтобы надежно дверь замаскировать, понадобилось бы не два человека, а гораздо больше, с инструментами, стройматериалами… Ничего они больше сделать не могли при всей своей аккуратности и педантичности, и никто бы на их месте не смог.

Замочной скважины не было. Над ручкой, почти впритык к краю двери, врезана стальная пластинка с десятью квадратными стальными кнопками. Глубоко выдавленные, заполненные черной краской цифры от нуля до девяти.

— Кодовый замок, а? — азартно воскликнул старлей. — Как в сейфе.

Мы с капитаном согласились, что так оно и есть. И поскучнели все трое, причем я — гораздо сильнее всех. Инженеру полагается хорошо знать математику. И некоторые ее области, пусть и далеко не всегда пригодные для практической деятельности. Я быстро сообразил: если мы станем искать код, наугад перебирая комбинации, год провозимся. К тому же неизвестно точное число цифр в комбинации. Вполне возможно, задействованы не все десять, а, скажем, шесть или семь, остальные служат своего рода отвлекающим маневром… Петли у нее внутри, подогнана без малейшей щелочки, так что ломом ее не подденешь, и замок не сковырнешь…

— Но не уходить же теперь просто так? — подумал я вслух. — Этакие двери так просто не ставят…

Не особенно и задумываясь, старлей воскликнул:

— Да что тут думать, подорвать ее к чертовой матери, и точка?

Непохоже что-то, чтобы она была заминирована. А если там и есть мина, и она сдетонирует, найдется где укрыться, весь дом на воздух вряд ли поднимет. Судя по всему, они в первую очередь думали о том, как аппаратуру порушить, а не дом минировать.

И как-то передался нам его азарт — нетронутая, не похожая на заминированную дверь, которая здесь определенно неспроста. Аккуратненько захлопнули, задвинули шкафом и ушли. В городе, саперы уже доложили, ни единой «закладки» не нашлось, очень уж быстро они отступали. Ломами ее ни за что не вывернешь, петли внутри… Неспроста она здесь…

В общем, мы тоже загорелись, как, прости господи, пацаны. Я только пожал плечами:

— А откуда взрывчатку взять? Осколочной такой замочек не возьмешь…

— Придумаем кое-что получше, — заверил старлей, вставая с корточек. — Нам, казакам, нипочем, что бутылка с сургучом!!! Я мигом, только ребят предупрежу, чтобы не суетились, когда в подвале грохнет, убедительное что-нибудь совру…

Он вернулся быстро, минуты через две, с брезентовой сумкой, откуда торчали ручки гранат, которые я опознал сразу: новейшие противотанковые гранаты РПГ-6, кумулятивные, то есть прожигавшие танковую броню струей пламени высокой температуры. Пояснил:

— Нам, когда отправляли, выдали ящик, полную дюжину. Ввиду специфики поиска…

Я прекрасно понял, в чем специфика. При обустроенном переднем крае, когда фронт на какое-то время стабилизировался, разведчики, уходя в немецкий тыл, таких игрушек обычно не берут — от противотанковых лишний шум, да и задача это не для разведчиков, бесшумных невидимок — танки подрывать. А вот сейчас, в данных конкретных условиях, когда неизвестно, где противник, разведку, как правило, ведут с «колес»: на мотоциклах, «виллисах», легких броневичках, средь бела дня — и неизвестно, на кого можешь внезапно напороться с маху, вот тут-то «шестые» могут и пригодиться…

Вот только капитан, оглядев гранаты, задал вполне деловой вопрос:

— Орлы, а как мы это добро будем к замку приспосабливать?

Действительно, задачка… Даже старлей чуточку приуныл, начал что-то про себя соображать. В чем сложность? Далеко не у всякой гранаты расправляются усики и выдергивается чека. Будь это простая осколочная — никаких проблем: приперли бы ее к замку спинкой одного из тех тяжеленных кресел, привязали к кольцу бечевку, отошли подальше и дернули. С противотанковыми сплошь и рядом обстоит иначе, у них другие системы постановки на боевой взвод, самые разные.

Особенно с «шестеркой» все непросто. Объясняя кратенько: сначала нужно выдернуть шплинт, который держит планку ленточного стабилизатора из четырех полос. Стабилизатор, как по названию ясно, для того и служит, чтобы граната не кувыркалась, а летела горизонтально, конусом корпуса вперед. Тогда, когда граната полетит, вдобавок струей воздуха сбрасывает колпак стабилизатора, он-то и ставит гранату на боевой взвод. Граната попадает в цель, моментально срабатывает взрыватель, бьет струя раскаленных газов, пробивающая любую броню тогдашних немецких танков. Хорошая граната, ничего не скажешь. Вот только включается запал исключительно в летящем положении, к двери ее ни за что не приспособить…

Старлей думал недолго. Широко усмехнулся:

— Ну, и что тут сложного? Если не получается приспособить, нужно метнуть. Все равно разлета осколков не будет, неоткуда там осколкам взяться…

— С открытого места? — запротестовал капитан.

— Зачем — с открытого? — пожал плечами старлей. — Отодвинем шкаф к противоположной стене, за ним и укроемся, особой взрывной волны не будет. Я ее метну аккуратненько — старый городошник, заядлый, не только в детстве баловался, но и потом увлекался, у нас в парке культуры и отдыха роскошная городошная площадка была. Всегда у меня получалось неплохо, а на войне и пригодилось. Разрешите, товарищ майор? Ведь никакого риска. В крайнем случае дыру не там прожжет, поправим…

И знаете, я разрешил, не на меня одного эта чертова дверь действовала, как красная тряпка на быка. Строго говоря, я ничуть не отступал от полученного приказа: обследовать там всё. А за такими дверьми винные погребки обычно не прячут, тут что-то посерьезнее. Да и риск, он прав, не особенно и большой.

Обставили дело со всеми мыслимыми предосторожностями. Шкаф, кряхтя и отдуваясь, оттащили к противоположной стене, поставили так, чтобы хватило места человеку укрыться. Старлей принес два мотка немецкого шпагата, крученного из бумаги, но надежного, прочного на разрыв. Отмотали мы куски нужной длины, скрутили еще втрое — и протянули через весь подвал, привязав второй конец к ручке двери, располагавшейся пониже замка — вот тут уж сюрпризов опасаться не стоило, будь там соединенная с ручкой мина, она бы раньше сработала, когда мы ручку пробовали…

Укрылись за шкафом. Старлей — я краем глаза смотрел, — какое-то время буквально баюкал в руке гранату, примерялся, прицеливался, даже губами шевелил от напряжения. Еще пару раз отвел в вытянутой руке — и метнул наконец.

Грохнуло не так уж и громко, даже в ограниченном пространстве. Резко пахнуло газами, жаром — и старлей, первым высунувшись из-за своего угла, ликующе крикнул:

— Сработало в лучшем виде!

Выглянули и мы — действительно, старый городошник… Все получилось в наилучшем виде: на месте стальной пластиночки — дыра в два кулака. Ну конечно, по сравнению с танковой броней дверь едва ли не картонная, замок выжгло к чертовой матери, ригели, три штуки, так и остались в гнездах, но ничто их больше не держало, и дверь преспокойно можно было распахивать настежь: шпагат нисколько не затронуло, осколков от «шестерки» не бывает. Запашок гари стоял тот еще, но это уже пустяки.

Потянули мы шпагат — и покореженная дверь отошла на хорошо смазанных петлях. В подвале было достаточно света, чтобы рассмотреть, что там за ней: неширокий, выложенный камнем вход, не так уж и круто уходивший вниз, на семь ступенек. Ступеньки упирались в другую дверь, совсем уж низенькую, явно старинную, с полукруглым верхом, из широких досок, окованных железными полосами. Ни кодового, ни любого другого замка не видно: только широкий, вычурный, опять-таки старинного вида засов с кольцом вместо ручки. Для пущей надежности посветили фонариками, присмотрелись: нет, не видно ни растяжек, ни проводов, со всех сторон камень, нигде камуфлет не спрячешь…

Молча спустились к плотно прилегавшей двери. По моему кивку старлей отодвинул засов, тот, широкий, массивный, отлично смазанный, отошел легко и бесшумно. Взявшись за кольцо, старлей осторожненько попробовал дверь — и она отошла на пару сантиметров. Петли не скрипнули — тоже хорошо смазаны.

Старлей, вернув дверь на место, вопросительно оглянулся назад. Я, недолго думая, кивнул:

— Вот именно. Давай-ка опять со шпагатом. Инженеры, чьи бы ни были, на выдумки горазды…

Он проворно все сделал. На сей раз мы укрылись за стеной возле двери. Шпагат натянулся, старлей потянул посильнее. Скрипа петель мы не услышали, они тоже были хорошо смазаны, — но прекрасно можно было расслышать, как дверь ударилась о стену коридора.

Взрыва вновь не последовало — но внизу, полное впечатление, стало гораздо светлее, словно помещение, в которое вела дверь, было ярко освещено электричеством не хуже подвала.

Выждав и на сей раз пару минут, вышли и посмотрели вниз. С того места, где мы стояли, много не удавалось рассмотреть — но за дверью и в самом деле пространство ярко освещено… и виден на несколько метров довольно полого спускавшийся вниз участок дикого камня, голой скалы. Что-то это не вполне походило на вход в соседнее помещение, как-то иначе выглядело…

— Пойдемте посмотрим? — предложил старлей почти шепотом почему-то, машинально отстегнув ремешок кобуры.

Ну, куда уж теперь отступать, слишком далеко зашли. Черт, ну никак это не походит на дверь в соседнее помещение?! В конце концов я распорядился:

— Оружие наготове. Спускаемся осторожно. Если увидим противника, тут же отступаем и поднимаем тревогу.

Мы стали спускаться, медленно, крадучись, держа пистолеты наготове. Мы с капитаном загнали патроны в стволы еще наверху, поставили курки на боевой взвод. Старлей тоже щелкнул предохранителем, дослал патрон.

Тишина стояла мертвая. Чем ниже мы спускались, тем длиннее выглядел этот отлогий спуск — голая скала, никаких ступенек, не видно, чтобы человек приложил где-то руку. И яркий свет, уже показавшийся непохожим на электрический.

Я шел первым, решив, что мне так полагается, как старшему по званию, хотя обстановка, в общем, и не предусмотрена уставами. Первым я, оказавшись у самой двери, и увидел ту сторону…

Скальный откос полого уходил вниз метров на десять, справа и слева высились голые скалы примерно в три человеческих роста…

А впереди, теперь прекрасно видно, откос упирается в нечто вроде широкой немощеной дороги, ровной, пыльной (причем в пыли заметны какие-то следы), за дорогой невысокое редколесье, отсюда видно, метров через тридцать начинается высокий обрыв, и можно рассмотреть внизу широкую, поросшую высокой травой равнину с редкими деревьями, а за ней, похоже, кромка леса.

И над головой чистое голубое небо! На котором, несомненно, светит солнце — от деревьев в сторону обрыва тянутся тени, и от деревьев на равнине тоже — не такие уж и длинные, можно прикинуть: сейчас, навскидку, от пятнадцати до шестнадцати часов дня, и время осеннее. Ранняя осень — листья кое-где пожелтели и опали, на дороге их немало, большинство оставшихся отливают золотом и багрянцем…

В бога, в душу, какая осень?! Какая середина дня?! Наверху — половина второго ночи, и середина весны, и темнота! Куда это нас занесло?!

Старлей с капитаном придвинулись, заглядывая мне через плечо. Шумно вздохнув, старлей прокомментировал открывшееся нам зрелище словечками, которые вряд ли звучали в почтенных стенах ИФЛИ. Клементьев молчал.

— Все видят одно и то же? — спросил я, держа пистолет в опущенной руке. — Дорога, лес, обрыв, равнина, солнышко на ясном небе?

Оба поддакнули обалдевшими голосами. Тут не просто обалдеешь — и слов-то таких не подберешь, чтобы описать наше тогдашнее состояние…

— Значит, не сон. И не галлюцинация, — сказал я, с большим неудовольствием отметив, что и у меня голос подрагивает, точно. — Это есть. И что-то это никак не похоже на Германию апреля сорок пятого…

— А где ж мы в таком случае? — с жадным любопытством спросил старлей.

Я чуть не засмеялся:

— По-вашему, дивизионный инженер должен знать всё на свете? Понятия не имею. Отроду не видывал ни таких ходов, ни таких мест. И не слыхивал ни разу…

Клементьев сказал голосом человека, чуточку подрастерявшего спокойствие, но изо всех сил стремившегося взять себя в руки:

— Между прочим, я и таких деревьев не видывал ни разу…

— А что с ними не так? — тут же спросил старлей.

— Да ничего особенного, — сказал Клементьев. — Просто никак не могу определить породу. Я, конечно, не лесовед, но батя у меня был старшим лесничим, и дома у нас стояла куча книг с цветными картинками. Любил я их пацаном разглядывать… Читать я их не читал ни тогда, ни потом, а вот картинки любил разглядывать, даже уже в старших классах. Отец, видя это, меня хотел пустить по своим стопам, но не срослось, мало оказалось одной любви к картинкам, вот и пошел в военное училище… Так вот, не помню я что-то таких деревьев в Европе…

Старлей тихонечко фыркнул:

— А ошибиться не можете, товарищ капитан?

— Да нет, пожалуй, — уверенно сказал Клементьев. — У отца был толстенный атлас, так и назывался: «Деревья Европы». Еще дореволюционного издания. Обстоятельная книга. Изображено дерево, а рядом, отдельно — лист, цветок, если есть, плоды-ягоды, опять-таки, если имеются. И не помню я таких деревьев, таких листьев. Вроде бы похоже на клен, но не клен…

— А для всего мира были атласы или справочники? — без малейшей подковырки поинтересовался старлей.

— Нет, — признался Клементьев. — Только по Европе.

— Вот видите, товарищ капитан… Свободно может оказаться, что здесь Австралия или Северная Америка…

Я в эту ботаническую дискуссию на встревал — из-за плохого знания предмета. Легко мог определить березу, сосну и елку, с первого взгляда опознавал тополь, яблоню, черемуху и иву (у нас в городке их росло много). Ну, пожалуй, еще и дуб. На нем мои познания исчерпывались. По моему мнению, деревья как деревья — высотой не уступавшие тополю, с темноватой корой, пышными кронами и листьями, похожими на яблоневые (в голове сама собой всплыла строчка из школьного учебника ботаники: «Лиственные деревья делятся на широколистные и узколистные»). Широколиственные, вот и все, что я мог о них сказать.

Меня гораздо больше интересовала наружная сторона двери — ее поверхность была покрыта чем-то, идеально имитировавшим поверхность окружающих скал. Вынул обойму, патрон из ствола, простукал рукояткой — не камень, а какая-то пластмасса — но на взгляд не отличить. Дверь, весьма похоже, была подогнана идеально, когда ее закрывали, наверняка ее контуры не выделялись на фоне камня. Ничего похожего на ручку, как-то немцы без нее управлялись…

Дискуссия наконец закончилась, и старлей спросил не без азартного любопытства:

— Разрешите обследовать прилегающую местность, товарищ майор?

Меня и самого грызло нешуточное любопытство, как и Клементьева, сразу видно, да и любого бы на нашем месте. Я прислушался — совершеннейшая тишина, только справа, совсем недалеко, безмятежно заливалась какая-то птаха. Уж это я знал: если столь беззаботно гомонят лесные птицы, людей поблизости нет. Разве что замаскировались в засаде, тихонько сидят достаточно долго, так что птица их не видит. Да нет, не похоже. Хотя я не разведчик и уж никак не лесовик. Вижу, что лес довольно редкий, подлеска и кустарника нет вообще…

— Автоматы у вас найдутся? — спросил я старлея.

— Конечно, товарищ майор, у каждого…

— Быстренько принесите три, — распорядился я. — И еще… поставьте-ка вы часового снаружи у двери в погреб.

— Вообще-то мои проинструктированы: в подвал и носа не казать…

— Приказы не обсуждаются, — сказал я вовсе не сердито. — Поставьте. И дверь оставьте чуть приоткрытой. Часового проинструктируйте: если услышит стрельбу или какой-нибудь другой… шум, пусть поднимает всех по боевой тревоге. Исполняйте.

— Есть! — сказал он и кинулся наверх прямо-таки бегом, хотя я этого и не приказывал, — сгорал от любопытства, конечно.

Я повернулся к Клементьеву:

— А вы, капитан, принесите стул потяжелее и подоприте дверь. Тяжелая, взад-вперед мотаться не будет, но мало ли… Если захлопнется, так тут и останемся, разве что гранатой дверь прожжем над засовом…

Он как раз закончил, когда вернулся чуточку запыхавшийся старлей с тремя автоматами и парой запасных рожков к каждому. Себе он оставил «шмайсер» (видимо, его собственный), нам с капитаном вручил ППШ. Вытащил из карманов галифе две «лимонки», отдал нам, пояснив:

— На всякий случай, лучше уж пересолить…

Тут я был с ним полностью согласен, учитывая совершеннейшую неизвестность вокруг. Ну что же, разведгруппа получалась небольшая, но вооружена неплохо: автоматы, пистолеты, «лимонки», так и не понадобившаяся вторая «шестерка» по-прежнему у старлея за поясом — в общем и целом, не так уж слабо…

— Часового поставили?

— Так точно! — отрапортовал он, прямо-таки переминаясь на месте от нетерпения.

— Приказ будет такой… — сказал я, чуть подумав. — Спускаемся вниз, если не встретим… людей, выдвинемся к обрыву. Там осмотримся. Если кто-нибудь начнет обстреливать, немедленно отступаем и захлопываем дверь. В остальном — действуем по обстоятельствам. Вопросы есть?

Почти сразу же старлей спросил:

— Если обстреляют нас не немцы, а… кто-нибудь другой? На немцев совершенно не похожий?

— В таком случае отступаем, не открывая ответного огня, — сказал я. — Пошли осторожненько…

И мы двинулись вниз плечом к плечу — ширина спуска позволяла. Автоматы держали наизготовку, обратившись в слух, как писали в приключенческих романах. Да уж, приключеньице… Поначалу ступали осторожно, как по тонком льду, потом как-то свыклись, под ногами был твердый, надежный камень, и никаких растяжек не видно.

Быстро вышли к дороге. Я не куперовский индеец и не разведчик, но без труда определил, что в пыли четко выделяются следы тележных колес или другой какой-нибудь повозки, а также отпечатки подкованных копыт — и того и другого насмотрелся что в детстве у себя в городке, что на войне.

Присев на корточки, старлей осмотрел дорогу, прокомментировал негромко:

— Слева направо проезжала какая-то повозка, запряженная парой лошадей… А в обратном направлении — конные, человек несколько… Ни единого следа машины или мотоцикла, следов гусениц тоже не видно…

— И даже велосипедных нет, — сказал я ему в тон. — Сам вижу.

Он, нажав кнопку, вынул кортик с роскошным травлением на лезвии, поковырял землю. Лезвие входило легко, чуть ли не по рукоять.

— Сплошной песок, — сказал он, убрав кортик в ножны и выпрямившись. — Там… в Германии совершенно другая почва.

Ну конечно, вряд ли мы были в той Германии, что осталась наверху. Где угодно, только не там…

— Вперед, — приказал я.

И мы тихонько, настороженно двинулись по редколесью, мало походившему на аккуратненькие леса Германии. Быстро достигли края обрыва, откуда открывался вид на многие километры. Куда ни глянь, пейзаж один и тот же, огромная равнина, густо поросшая травой, и далеко за ней — кромка леса, в обе стороны уходившая за горизонт. Тишина, легонький ветерок, чистейший воздух, пахнущий лесом и травами, на голубом небе — солнце совершенно привычного вида.

— Товарищ капитан, посмотрите влево, — сказал старлей звенящим от любопытства голосом. — Во-он там… Дом, точно… И дымок из трубы…

Я напряг зрение, насколько мог. И точно, там виднелось светлое пятно, словно бы похожее на свободный от травы участок песчаной почвы, посреди него стоял неразличимый в деталях домик, казавшийся отсюда в половину спичечной коробки, — и от него в небо практически вертикально (похоже, там ни ветерка) поднималась темная струйка дыма, тонюсенькая, чуть толще иголки. Не похоже на пожар — просто кто-то печь топит…

— Я сбегаю за биноклем, товарищ майор? — предложил старлей. — Отличный цейс, восьмикратник…

— Не стоит, — сказал я. — Прикиньте сами: расстояние такое, что мы и в бинокль мало что увидим… Очень уж далеко.

— Пожалуй, — согласился он, оживился. — А если рискнуть…

Проследив направление его взгляда — в сторону дома, — нетрудно было понять ход его мыслей. Меня самого так и подмывало, но я азарту не поддался — все же не мальчишка, начитавшийся тех самых приключенческих романов. Как ни любил и их в детстве и в юности, но вряд ли имеет смысл…

— Никакой глубокой разведки, — сказал я твердо. — Возвращаемся назад, будем ждать прибытия спец группы, — подумал и хмыкнул: — Чует мое сердце, без вашего разведвзвода уж точно не обойдется, а то и меня привлекут.

«А если не привлекут, постараюсь из кожи вон вывернуться, но набиться в глубокий поиск», — подумал я. Вполне могут привлечь, и Клементьева тоже, как инженера дивизии и представителя дивизионной разведки, к тому же уже знакомых с обстановкой. Ну, а разведчиков обязательно пошлют по окрестностям, к бабке не ходи…

— Назад, шагом марш! — приказал я.

Ох, как не хотелось старлею уходить! Да и Клементьеву, похоже, тоже. Да и мне, откровенно говоря. Но мой приказ был выполнен беспрекословно. Мы вернулись, заперли дверь на засов, поднялись в подвал. Клементьев откровенно зевнул, прикрывая рот ладонью. Заметив это, старлей предложил:

— Товарищ майор, устроить вас с товарищем капитаном на ночлег? В доме четыре кровати, две для вас мигом освобожу.

— Да неудобно как-то бойцов сгонять, — сказал я. — Возьму шинель из машины, устроюсь как-нибудь, и капитан тоже. Мы с ним далеко не все время штаны в штабе протираем, по-всякому приходилось ночевать…

Старлей энергично возразил:

— Неудобно как раз будет, если офицеры из дивизии улягутся на полу, а бойцы будут дрыхнуть на перинах. Против субординации.

— Ладно, — сказал я. — Проводите товарища капитана, а мне просто объясните, куда мне потом идти. Поброжу с часок, что-то спать совершенно не тянет…

Обычно я, как практически все на фронте, не упускал случая выспаться или подремать — могли и посреди ночи поднять, не так уж редко случалось. Засыпал моментально и спал крепко — но на сей раз сна, и правда, не было ни в одном глазу. О причинах и гадать нечего — такое открытие взбудоражило не на шутку. Редко такое со мной случалось, но обстоятельства слишком уж… причудливые. Такого никто не видывал…

— По городку прогуляться пойдете? — спросил старлей. — Ну что, вроде неопасно, наши патрули до утра ходить будут…

— Нет, пожалуй, — сказал я. — Посмотрю-ка эту «обсерваторию» — смотришь, и ко сну потянет…

Они с Клементьевым ушли, а я (старлей показал нужную дверь на втором этаже) направился в башенку. Которая меня до этого совершенно не интересовала — после обстоятельного доклада старлея.

А теперь вот пригодилась как возможность убить время, пока спать не захочется.

Справа от входа (мы ее сразу увидели, когда подъехали) была пристроена высокая, метров десяти, башенка без окон: круглая, с чем-то вроде застекленной беседки наверху. Она была выкрашена под цвет дома, и невысокая, конусом, крыша крыта черепицей под стать кровле дома — но все равно, хоть я и не архитектор, как-то с первого взгляда она с домом не гармонировала, поздняя пристройка, без сомнения. Ни в одном немецком городе мне таких прежде не приходилось видеть.

Стены сложены из кирпича, и винтовая лестница, ведущая наверх вокруг кирпичного же опорного столба, — кирпичная. Фонарь не понадобился: генератор исправно работал, и лестница была довольно ярко освещена — едва я, открыв дверь, повернул выключатель, зажглись лампочки. Наверху — небольшое помещение, сплошь застекленное, правда, перегородки меж высокими окнами довольно широкие, массивные, из кирпича же — ну понятно, крыша должна весить немало.

Старлей был прав, охарактеризовав ее как «обсерваторию», — она самая и есть. У одного окна, очень близко к нему, стоял на солидной треноге большой телескоп в бронзовом корпусе, и возле окуляра — удобное кресло. В другом углу — огромный глобус на массивной подставке из темного дерева. Не Земли, а звездного неба. Тут же — книжная полка. Я наугад вытянул одну книгу — точно, что-то по астрономии — рисунки созвездий, и старинные, с изображениями то ли богов, то ли людей, разных животных, ага, Скорпион, Весы, Рак и так далее… и гораздо более современные. Остальные книги, надо полагать, той же тематики. На столе — толстые тетради и листы бумаги. Ну что же, не подлежит сомнению, то ли отец нынешнего хозяина, а то и дед, всерьез увлекались наблюдениями за звездным небом. Но никак не он сам: вопреки обычной немецкой аккуратности-опрятности (тротуары перед домом мыли, швабрами драили, ага) пол покрыт слоем пыли толщиной едва ли не с палец (на ней четко отпечатались следы наших армейских сапог, кажется, двух человек), да и на всем вокруг лежала застарелая пыль, а бронзовая труба телескопа потемнела, кое-где покрылась большими пятнами ядовито-зеленой окиси. Однако глубоко выбитые надписи еще читались: ага, Карл Цейс, Иена, судя по знакомой мне уже кайзеровской короне, еще во времена империи произведен… вот и дата — девятьсот второй. Судя по пыли и общему запустению, «почтарь» астрономией не интересовался абсолютно и сюда не поднимался, я так прикинул, лет несколько. Ну да, у него свои забавы, в подвале…

Как-то неуютно было при электрическом свете на верхотуре, в той стекляшке с окнами без единой занавески: в городке тишина и покой, но война накрепко вбила в подсознание кое-какие рефлексы… Так что электричество я погасил — Луна и так давала достаточно света. Опустил нижнюю половинку окна (заранее заметил большие, удобные бронзовые крючки), насколько удалось, выбил пыль из обитого, кажется, плюшем сиденья кресла, немилосердно при том расчихавшись, перетащил телескоп — тяжеленный, зараза! — сел и без особого труда навел его на Луну. Никогда особенно астрономией не увлекался, но так уж люди устроены: многих тянет при удобном случае посмотреть во всякую оптику отнюдь не по служебной необходимости — и вокруг, и на небо. Один наш майор из штаба дивизии еще и Польше отыскал где-то подзорную трубу: бронзовую, раскладную, сделанную тем же «Карлом Цейсом» в Иене, судя по клеймам и надписям, предназначенную для военно-морского флота. Отчистил, привел в божеский вид и частенько выкраивал часок, чтобы полюбоваться на Луну, звезды «и прочие небесные планеты», как выразился один из героев Аркадия Гайдара. К этому давно привыкли, подшучивать перестали, иные даже просили дать глянуть — кличка Звездочет к нему пристала прочно…

Телескоп, судя по маркировке, был шестидесятикратный, так что я отлично мог разглядеть и крупные кратеры, и темные «лунные моря», и загадочные белые полосы. Время от времени приходилось чуточку поворачивать телескоп — Луна на месте не стояла, перемещалась из поля зрения довольно медленно, но безостановочно.

Посидел я так с полчаса — и возбуждение схлынуло, и ко сну потянуло. И отправился я искать дверь на втором этаже, про которую объяснял старлей. Нашел быстро. В тех самых видах субординации, надо полагать, комвзвода нам отвел супружескую спальню с огромной двуспальной кроватью. Клементьев уже спал сном младенца, поверх покрывала, не раздеваясь, снявши только сапоги и портупею, пристроив кобуру на тумбочке, чтобы была под рукой, — ну что же, работали те же рефлексы, мы находились практически на передовой, точнее, в совершеннейшем неведении касаемо месторасположения и сил противника — а это иногда на нервы действует даже больше, чем «передок»…

Уснул я быстро. Снилась всякая ерунда — будто мы все же спустились на равнину, пошли к дому, но навстречу нам выскочило какое-то здоровенное, невиданное прежде чудовище, а у нас, как порой во сне бывает, ноги прилипли к земле, автоматы не стреляли, как мы ни давили на спуск, а чудище в довершение ко всему, вдруг, разинув клыкастую пасть, стало издавать звуки наподобие пушечных выстрелов…

Когда я подхватился, уже понимая, что вокруг не сон, а натуральная явь, Клементьев успел запрыгнуть в сапоги и лихорадочно застегивал ремни. Не так уж и далеко били танковые, нет сомнения, пушки, еще ближе слышались разрывы, заливались пулеметы, немецкие МГ — ну конечно, кто бы еще стал обстреливать городок, не наши же…

— Немцы! — выдохнул Клементьев.

— Сам слышу, — сказал я, соскакивая с постели и в том же лихорадочном темпе натягивая сапоги.

Откуда их черт принес? По данным разведки и близко не было. Контрудар, конечно, вот только какого масштаба?

В коридоре мы натолкнулись на бегущих к спальне старлея и того капитана, командира роты. Капитан и стал с ходу мне докладывать: без всякого волнения, хоть и частил порой, привычно, без лишних слов…

На восточной окраине он поставил одного-единственного часового, а на западной, как человек бывалый, поместил боевое охранение, шестеро бойцов ручным пулеметом, седьмым — сержант, один из командиров отделений. Он, когда с рассветом началось, и прислал одного из бойцов с донесением…

Немцы выломились неподалеку от городка из редколесья, круша деревья — впереди танки, тяжелые, за ними бронетранспортеры с пехотой. И с ходу открыли пальбу из всех стволов. Двух бойцов тут же срезало пулеметной очередью, остальные отступили и засели в ближайшем доме. Им там долго не продержаться, сказал посыльный уже от себя, — где там против танков с одним ручником и без гранат, похоже, хана ребятам…

Минут через пять прибежал второй посыльный, от командира одного из взводов. По его словам, выходило, что немцы в городок вроде не рвутся, танки встали неподалеку от окраины, пехота пока что не вылазит из-под защиты брони, но танки лупят безостановочно, хоть и не канонадой, и вдоль улиц, и прямехонько по домам, везде, где в окнах есть малейшее шевеление, пулеметы с бронетранспортеров поливают огнем вовсю, командир второй роты убит, комвзвода считает, что долго они так не продержатся, ждет распоряжений…

Выложив все это, комроты глянул на меня со значением. И я прекрасно понял этот взгляд, от чего под ложечкой, что уж там, неприятно заныло. Согласно Уставу, в таких случаях оборону должен был возглавить старший по званию. То есть я…

Я кратенько расспросил его обо всем, чем он располагает, — и все это время слышался грохот танковых орудий, тарахтенье пулеметов — в которое порой вплетались легко распознававшиеся очереди наших ручников и автоматов, винтовочные выстрелы. Судя по звукам, немцы так и не двинулись с места, а вот наши помаленьку отступали к Центру городка…

По сравнению с немцами капитан мало чем и располагал. Противотанковый взвод батальона остался в соседнем городке. Одни винтовки и автоматы. На каждое отделение, как полагается, приходится и ручной пулемет, но ручники в данной ситуации годятся только на то, чтобы отсекать от танков немецкую пехоту — однако танки и не думают атаковать, а пехота вроде бы так и не «спешилась». «Лимонки» есть, но противотанковых ни одной (у меня одиннадцать, спокойно дополнил старлей). Хреновато, весьма…

— Какие будут приказания, товарищ майор? — спросил капитан.

Я, недолго думая, скомандовал:

— За мной!

И кинулся первым к двери в башенку — тут же вспомнил, что она окажется великолепным НП.

Остальные трое исправно топотали следом — и, оказавшись в «обсерватории», по лицам видно, мгновенно сообразили, что к чему. Я распорядился, не теряя ни секунды: открыть выходящее на запад окно, перенести к нему телескоп! Кое-какой опыт командования стрелковым подразделением у меня имелся — подробнее потом расскажу…

Кресло я, конечно, придвигать не стал, не до того. Согнувшись, приник к окуляру, покрутил бронзовые «барашки», нацелился точно, до окраины было метров восемьсот, всего-то, так что я немцев видел словно бы в десятке шагов от себя…

Хреново. Шесть танков, да не каких-нибудь «Пантер» — «Тигр II», который американцы прозвали «Королевским тигром» — самый тяжелый из серийно производившихся в Германии. Десять тяжелых полугусеничных бронетранспортеров (были и средние) — каждый такой вооружен двумя пулеметами и перевозит двенадцать солдат. И весь этот зверинец лупил из всех стволов. Причем они, сволочи, создали классический огневой мешок, пусть и небольшой размерами — четыре танка стояли на окраине, и шесть бронетранспортеров с ними, а остальные с двух сторон, растянувшись цепочкой, охватили городок с севера и с юга, простреливали боковые улочки, перпендикулярные к автобану.

Как они били из орудий, сволочи! Осколочно-фугасными, и не только вдоль улиц, но и по собственным немецким домам. Понятия не имею, знали они, что в домах осталось немало гражданского народа, или такой уж получили приказ. Как бы там ни было, разрушений хватало. И трупов наших бойцов по улицам лежало немало — я прекрасно видел, как из домов выскакивают наши, бегут на восток, пригнувшись, прижимаясь к стенам, как многих накрывают разрывы и достают пулеметные очереди. Нельзя сказать, чтобы это был панический драп — кое-кто сгоряча палил по немцам из автоматов и винтовок, что не могло причинить тем ни малейшего вреда, кто-то подбирал раненых. Но все же, как это именуется, неорганизованное отступление — я видел парочку командиров взводов, пытавшихся командовать, но никто не старался остановить отступавших: ну не с чем было нормально обороняться!

За спиной у меня хлопнула дверь, кто-то крикнул:

— Товарищ капитан!

И капитан отозвался:

— Докладывайте товарищу майору.

Я разогнулся, повернулся к двери. Не такой уж и молодой усатый ефрейтор на меня воззрился не без удивления (ну конечно, удивишься тут — откуда взялся незнакомый майор?), но дисциплина моментально взяла свое:

— Товарищ майор, радист связался с батальоном, доложил обстановку. Распоряжений пока что не было. Один ротный миномет потерян вместе с расчетом, второй вынесли, в то место, куда они пока не достают…

Последняя фраза мне нисколечко не добавляла оптимизма: 50-ти миллиметровый ротный миномет образца сорокового года, хотя и способен на тридцать выстрелов в минуту, но бьет только осколочными, хорош против атакующей на своих двоих пехоты или огневых точек, а сейчас от него толку мало — и стрелять придется с закрытых позиций, не имея корректировщика, и предельная дальность у него всего-то восемьсот метров, а немцы примерно на таком расстоянии и находятся, просто чудом будет, если хоть одну мину да удастся положить и кузов бронетранспортера, а для танка осколочные — и вовсе что слону дробина…

— Где радист? — спросил я.

— Да туточки, в соседнем доме…

— Пусть срочно перебазируется на восточную окраину, в самый крайний дом, — распорядился я. — Рацию держать на приеме. Выполняйте!

Он выбежал. Я продолжал:

— Гляньте-ка быстренько по очереди в телескоп, оцените обстановку!

И когда они это сделали, стал, не мешкая, отдавать команды:

— Примете под командование оставшуюся без командира роту (это Клементьеву). Оба отправляйтесь к бойцам (это уже адресовалось и комроты). Попытайтесь их в темпе сорганизовать, займите оборону на воображаемой линии север-юг, проходящей через два дома западней от этого. Минуту! — повысил я голос, когда оба уже собирались сделать «налево кругом». — Отберите пятерых бойцов из тех, кто хорошо умеет метать гранаты. Старший лейтенант раздаст по две… ну, а одному, выходит, три. Пусть идут двумя группами, по обе стороны автобана и попытаются что-нибудь сделать…

Старлей сделал шаг вперед:

— Товарищ майор, я пойду с тремя. Как раз работа для старого городошника. И возьму парочку своих ребят, тех, кто хорошо умеет…

Такие лица, как у него, я видывал на фронте не раз. Лицо человека, знающего, что он уходит на верную смерть, но обязан, хоть тресни. Этакое отрешенное уже от всего и всех… точно не объяснить, это видеть нужно…

Война есть война, некогда рассусоливать, и я сказал:

— Хорошо. Капитан, подберите в таком случае еще двух гранатометчиков из своих. Миномету увести беспокоящий огонь. Позиции немцев вы видели, сможете сориентировать расчет. Свой КП буду держать здесь. Выделите мне посыльного… пожалуй, лучше трех. Один пойдет к радисту, двое будут держать связь с командирами рот. Выполняйте.

И мигом остался я в полном одиночестве. «КП» — это, конечно, громко сказано, состоит он из меня одного, ну да чем богаты… Отсюда, с верхотуры, я и без телескопа видел, что под прикрытием соседних домов, куда немцы пока что огонь не переносили, группируются по взводам и ротам солдаты: ага, появились оба ротных, прежний и новоиспеченный. Видел деловитую суету взводных и отделенных, видел, как минометчики, расположившиеся в соседнем дворе, опускают в ствол своей «перделки» первую мину. Быстренько приник к окуляру — ну да, недолет, мина угодила в крышу четвертого от окраины дома, сорвала пару черепиц, и только…

Вбежали двое солдат, доложили, что их назначили ко мне посыльными. Я велел стоять в сторонке, пока не понадобятся, а сам приник к окуляру.

Те, что расположились справа и слева, передвинулись метров на пятьдесят ближе, но уже не стреляли — не было целей, те из наших, кто сумел вырваться из огневого мешка, уже были далеко, — а те, кому не удалось, лежали неподвижно там и сям — и было их немало… Остальные так и оставались на прежнем месте, пулеметы на бронетранспортерах молчали, солдаты их так и не покинули, а вот танки стреляли, пусть и гораздо реже, все по западной части города, не перенося огонь ближе, хотя им ничего не стоило это сделать. Не исключено, ждали нового приказа.

Каким он может быть? Будут наступать? Танки они в городок вряд ли пустят. Танк в городе, особенно на таких вот узких улочках, — что мишень на полигоне, почти слеп и беззащитен. Должны прекрасно понимать: нет полной гарантии, что никто из наших не затаился в обработанных танковой артиллерией домах. Аккуратненько уронит сверху гранату на прикрывающие моторное отделение жалюзи — и капут танку, будь он трижды «Королевский тигр». Они же не знают, что противотанковых у нас кот наплакал, не знают, есть ли у нас пушки, и какие. А вот пехоту свою вполне могут пустить в атаку под прикрытием танкового огня и идущих следом бронетранспортеров — пусть это и против немецких уставов, но и они в случае крайней необходимости отступали от уставов. И ни одного гранатного разрыва. Первое время я еще видел, как зигзагами, меж домами, перебегают те пятеро, но где-то на полдороге потерял из виду.

Так… Меж двумя квадратными стальными щитами, прикрывавшими пулеметные расчеты на одном из бронетранспортеров (впрочем, так на всех было устроено), появился прекрасно видимый по пояс фриц. Чуточку странный фриц, какому здесь быть вроде и не полагалось: все немцы, которых я до того видел в кузовах, и солдаты, и офицеры — обычный вермахт. У этого та же форма цвета «фельдграу», но с черными эсэсовскими петлицами, и фуражка не с вермахтовской кокардой на околыше, а с черепушкой. Ваффен СС, тут и гадать нечего. Какого черта он затесался к вермахтовцам, чего ради? Поднял бинокль к глазам, сволочь. С такого расстояния он и в восьмикратный «цейсс» меня быстро высмотрит… ну что же, как говорится, не помирай прежде смерти. Очень уж выгодный у меня НП. Пушка «Тигра» с такого расстояния мою обсерваторию накроет легко, но это я их вижу, как на ладони, а вот немецкие башенные стрелки как раз и не видят, бить будут наугад, спущусь, забрав посыльных, когда станет жарко, а пока что рановато уходить…

Впрочем, я тут же сообразил, что дела мои не так уж и плохи — если танки не пойдут вперед. Этот эсесовский черт может пялиться на меня в бинокль до посинения, а вот немецкие башнеры меня не видят и накрыть башенку ни за что не смогут — танковое оружие не гаубица, ничего не получится, хоть сам фюрер прикажи… Вы не знаете разницу меж пушкой и гаубицей? Ну, объяснить можно предельно кратко. Гаубица кидает снаряды и на небольшое расстояние, по крутой дуге, как миномет, — а вот снаряд танкового орудия (да и обычного) летит по прямой. И довольно далеко. При том, что «Королевский тигр» лупит и на два с лишним километра, и данном случае с занятой позиции меня ни за что не накроет. Лишь бы не пошли в городок, не вышли на прямую наводку…

Бронетранспортеры на флангах вдруг начали лупить из всех пулеметов — то ли кто-то из бойцов, переждав огонь, попытался прорваться к своим, то ли, что вероятнее, засекли наших гранатометчиков.

Ага! На лобовой броне «Тигра», что стоял на правом фланге, сверкнула вспышка, появилось облачко разрыва — кто-то все же добрался и метко влепил гранату. Но второго взрыва не последовало, и довольно скоро пулеметы прекратили огонь…

Танк не загорелся. Но так и стоял с закрытыми люками, никто из него не показался. Все правильно: когда огненная струя от кумулятивной гранаты, снаряда или авиабомбы прожигает танковую броню, взрыв произойдет только в том случае, если угодить в бензобак и боекомплект. Но экипажу в любом случае придется несладко — от внутренней поверхности брони отлетает масса раскаленных осколочков, и эта огненная метла порой выметает весь экипаж. Как, судя по всему, сейчас и произошло: сам танк не так уж сложно отремонтировать, а вот с экипажем кончено…

Куда-то мой ординарец запропастился — хотя сейчас он мне, при двух посыльных, не особенно и нужен…

Мать вашу так! Немцы горохом сыпанули из всех почти кузовов, только в двух остались сидеть, как сидели. И двинулись в городок по трем продольным улочкам — цепочками, очень осторожно, держась у стен. Следом по тем же улочкам двинулось по бронетранспортеру, а по двум еще и по танку.

Тут и гадать нечего — началась серьезная атака. Тот, кто у немцев командовал, рискнул парой танков — не исключено, у него был приказ типа «любой ценой!». Оставил резерв, посмотрит, как пойдут дела у наступающих, и, чего доброго, в бой и резерв бросит. И будет нам полная хана. Да и сейчас придется несладко, при полном отсутствии у нас противотанковых средств…

Наши, закрепившиеся в домах, противника еще не видели — и я отправил одного из посыльных доложить обстановку. Едва он выбежал, объявился Паша, мой ординарец. Оказалось, комроты просит (ну да, не может же он мне приказывать) взять мой «виллис». Чтобы вывезти Клементьева в соседний городок, где остался медсанбат. Клементьев, оказалось, кинулся навстречу отступающим бойцам, искать своих взводных — и получил осколочное. С ним совсем скверно, нужно бы в медсанбат… Есть еще несколько тяжелых, но на задних сиденьях поместится, лежа, один-единственный человек, в таких случаях положено спасать в первую очередь старшего по званию, у войны свои законы, жестокие…

Я, конечно, разрешил: ни к чему мне сейчас ни машина, ни ординарец… Немцы осторожненько продвигались вперед, пока что не стреляла ни пехота, ни пулеметчики, не видели целей. И наши но тем же причинам пока молчали. Если и дальше будут продвигаться такими же темпами, через несколько минут моя башенка окажется в прямой видимости танкистов. Эсэсовец меня уже засек, а расположившегося где-нибудь на верхотуре наблюдателя положено накрывать в первую очередь. Это азбука войны. С первого снаряда могут и не попасть, но вскоре ННП придется покинуть…

Тут влетел ефрейтор, закричал с порога:

— Товарищ майор, Первый приказывает: всем немедленно отступать в расположение батальона!

Ну что же, комбат верно оценил обстановку и понял, что при таком раскладе всех нас тут передушат, как цыплят. А приказа держать городок любой ценой у него явно не было. Как-никак не сорок второй и даже не сорок третий, когда вовсю гремело: «Ни шагу назад!», теперь можно и поберечь людей, а командирам — отступать без письменного приказа…

Я сбежал вниз, отыскал ротного и передал приказ. Он ничего не сказал, но в глазах мелькнуло облегчение: тоже понимал, что с нами со всеми будет при таком раскладе. Я лишь добавил кое-какие собственные распоряжения-уточнения: уходить скорым шагом, легким бегом, унося тех раненых, что сами идти не могут.

И стали мы отступать: без малейшей паники, организованной колонной, не особенно и срываясь в бег: нужно было равняться на тех, кто выносил раненых на плащ-палатках. Минометный расчет оказался в хвосте — миномет они тащили с собой, не бросать же его совершенно исправным, за это можно и под трибунал угодить. Благо весил он всего-то десять килограммов, а в расчет подобрали не хлюпиков. Два ящика с минами пришлось бросить — ну, это другое дело, черт с ними, по большому-то счету, доложим, что расстреляли весь боезапас и точка, главное, сам миномет вытащить…

В арьергарде, то есть в хвосте в переводе на гражданский язык, я собрал всех, кто был с ручниками, — на случай, если немцы пешедралом бросятся в погоню. Числом они, рота усиленного состава, не особенно и уступали нам — никто еще точно не подсчитывал, но потери у нас вышли немалые, уже ясно…

Но немцы следом не бросились, и не последовало ни единого танкового выстрела вслед. Никакой погони, то есть преследования отступающего противника. Так что три километра редколесьем мы одолели минут за двадцать, могли бы добраться и побыстрее, но, как я уже говорил, приходилось равняться на отстающих.

В соседнем городке суетились вовсю, готовились к отражению возможной атаки — выкатили орудия на огневую позицию, бойцы лихорадочно окапывались: повоевавший солдат сам знает, что, получив приказ окапываться, нужно пахать, как дюжина бешеных кротов, — целее будешь…

Я форменным образом оказался посторонним наблюдателем, совершенно не у дел: нигде не требовалось заменить командира, они все были в строю. Комбат вертелся, как юла, наскоро выслушав мой рапорт, велел ротному со всеми наличными силами присоединиться к окапывающимся, а мне бросил таким тоном, словно отмахнулся:

— Товарищ майор, посидите в штабе, что ли…

И припустил к артиллеристам. Я и не подумал обидеться — в самом деле, какой от меня сейчас толк? Пошел в штаб. Возле него сидел в «виллисе» понурый ординарец, доложивший, что Клементьев умер еще по дороге. Ну что тут скажешь? Жалко, конечно, но не он первый, не он последний, с любым из нас такое может приключиться: везли в медсанбат, не довезли…

Батальонный особист мне быстренько обеспечил радиосвязь со штабом дивизии. Приказ поступил очень быстро: оставаться в городке, при штабе, вскоре прибудет спецгруппа, с ней и войти в городок, показать тот дом. Больше мне ничего не сказали, но тут сразу стало ясно, что готовится контрудар, — все правильно, о таком не следует шпарить по радио открытым текстом…

И мне пришлось еще долго бездельничать. Я не завтракал, но, как бывает в подобных ситуациях, знал, что кусок в горло не полезет. Выдул только графин воды. Присел на аккуратную лавочку у занятого под штаб дома, закурил наконец-то впервые за пару часов. Вот теперь было достаточно времени кое-что обдумать.

Кое-какой опыт в качестве строевого командира у меня имелся, пусть и не особенно богатый. В сорок втором на Южном фронте две недели пришлось в обороне командовать ротой: как и сегодня, я там со своими тремя «кубарями» оказался старшим по званию, пусть даже оно тогда звучало не «старший лейтенант», а «воентехник первого ранга». Ротного убило, у политрука роты на петлицах было только два «кубика», из взводных офицеров остался только один, младший лейтенант. Немцы перли, рота таяла, как кусок сахара на раскаленной сковородке, но я держался. Тогда как раз вышел знаменитый приказ Верховного за номером двести двадцать семь: «Ни шагу назад!» Командиров за самовольный отход с позиций, без письменного приказа начальства, без разговоров отправляли под расстрел. Жесткий был приказ, конечно, но, знаете ли, многие потом в армии, и солдаты, и офицеры, говорили, что его бы следовало отдать и пораньше — смотришь, не так далеко и отступили бы. Кстати, Верховный такой приказ отдал вторым. Первым, практически того же содержания, отдал Гитлер, когда понял, что быстрое отступление его войск от Москвы грозит обернуться неуправляемым драпом с потерей всей боевой техники. Да и штрафные роты у немцев появились раньше, чем у нас…

В общем, я продержался до прихода кое-каких подкреплений. И меня с ходу поставили на батальон, от которого осталась едва половина. Немецкие пикировщики что-то очень уж точно, первым же заходом отбомбились по штабу, где комбат собрал всех офицеров, кроме взводных — нельзя исключать, что у них имелись кое-какие разведданные. И снова я оказался старшим по званию, на сей раз в батальоне, неделю им командовал, тающим.

Ну, и общий, так сказать, военный опыт… По размышлении я пришел к выводу: у немцев наверняка был приказ попросту вытеснить нас из городка. Иначе их поведение объяснить просто нельзя. Им ничего не стоило перебросить часть танков и бронетранспортеров на восточную окраину городка, получилось бы полное окружение, и нас свободно могли прикончить всех до одного. Решение о контрударе явно принимали не зеленые лейтенанты, так что, как ни верти, а приказ они явно получили именно на вытеснение…

Очень быстро признаки теперь уже нашего контрудара обозначились явственно: пришла колонна грузовиков, доставившая не менее батальона, с тремя полковыми пушками на прицепе. С грохотом к передовой пропылила шестерка «зверобоев», самоходок со 152-миллиметровыми орудиями. Вот эти могли всерьез потягаться с «Королевскими тиграми», разнести им и лобовую броню на близком расстоянии, а уж если снаряд «зверобоя» попадал под башню любого немецкого танка, ее срывало к чертовой матери.

А следом и два взвода «восемьдесят пятых», именовавшихся так по калибру орудия «тридцатьчетверок» — шесть машин. Я сразу подумал: что-то многовато сил и техники стягивается, чтобы взять городок, в общем и целом не имевший ни малейшего стратегического значения. Ну, вполне возможно, немцы стали туда стягивать дополнительные силы и налаживать оборону — если так, меня никто не поставил бы в известность.

Часа в два дня прибыла та самая спецгруппа на «виллисе», а с ними — «виллис» с полковыми особистами и трофейный немецкий грузовик повышенной проходимости, с приводом на все три оси, набитый бойцами из войск НКВД. Группа состояла из полковника и двух майоров, в которых я моментально, едва вылезли из машины, распознал людей совершенно штатских. Дело даже не в том, что на кителях у всех трех не было ни единой медальки, что для офицеров в их званиях само по себе странно. Нетрудно было определить, что военную форму они надели первый раз в жизни. Так уж они держались. Встречавший их начштаба, майор, козырнул и отрапортовал, как полагается — на что полковник, не отдавая чести, вежливо кивнул — ну, несомненно, штатский…

Вполне возможно, у них имелось немало гражданских регалий — простого лаборанта или младшего научного сотрудника если и пошлют на такое задание, то вряд ли станут цеплять ему не то что полковничьи, но и майорские погоны. Скорее всего, по гражданским меркам, научный полковник и научные майоры. Должны кое-какие награды заслужить. Но если и так, надевать их не велели, видимо. И правильно: офицеры в таких званиях без единой военной награды на груди, но с набором гражданских бросались бы в глаза куче народа, а от них явно требовалось соблюдать в своей миссии полную секретность.

Очень быстро меня вызвали к ним. Даже майор-особист остался за дверью, в комнате сидели только они трое. По въевшимся уставам я козырнул и сказал, как полагалось:

— Разрешите войти? Разрешите представиться?

Полковник мне кивнул, как давеча начштаба, совершенно по-штатски, так что не осталось никаких сомнений, ответил:

— Проходите, проходите, присаживайтесь. Чаю хотите? Нам как раз любезно принесли…

Я не отказался, коли уж предлагают. Полковник был пожилой, с седыми висками и модной в то время среди научного народа «профессорской» бородкой: неширокой, в виде такого прямоугольничка. Вполне могло оказаться, он и в самом деле профессор по каким-нибудь техническим наукам — хотя вряд ли академик, академик все же слишком большая величина, чтобы раскатывать в составе таких спецгрупп. Двое других — помоложе, лет по сорок пять.

Они спокойно дождались, когда я выпью стакан — и сами пили чай — потом полковник сказал:

— Не расскажете ли, что вы там видели? Очень вас попрошу, как можно подробнее. Вы курите, если есть такая привычка, мы все трое дымим, как паровозы…

Я всё доложил — обстоятельно, но не растекаясь мыслью. Имел к тому времени немалый опыт подобных докладов, пусть и касавшихся чисто военных вопросов. Об одном умолчал: о двери, ведущей неизвестно и куда, в чью-то чужую осень. Язык не повернулся. Боялся, не поверят, как многие на их месте не поверили бы. Очень уж фантастично. А свидетелей у меня нет — Клементьев погиб, старлей, судя по всему, тоже. Согласитесь, трудно в такое поверить тому, кто своими глазами не видел. И решил поступить по-другому: когда отобъем городок и приведу их туда, то и покажу дверь, отодвину засов…

Полковник мне задал с дюжину вопросов — судя по хватке, ему не раз приходилось экзаменовать студентов. Однако все они касались лишь тех или иных подробностей моего доклада. Ручаться можно, он нисколечко не заподозрил, что я от него что-то скрываю. Напоследок спросил:

— Вы не могли бы изложить все это на бумаге самым подробным образом?

Хотя настроение у меня было отнюдь не веселым, я все же мысленно ухмыльнулся: уморушка с этими штатскими, пусть и научными светилами… «Не могли бы вы написать?» Это вместо команды: «Составьте подробный письменный рапорт, товарищ майор!» Ну да что поделаешь, если люди сугубо не военные? Окажись я у них, в их, так сказать, расположении, наверняка сам совершил бы массу мелких промахов, не зная гражданских порядков…

Особист меня отвел в отдельную комнатку, но рапорт я успел составить примерно до половины: буквально влетел тот же особист и с порога выпалил, что следует немедленно выезжать. Началось!

По пути он успел мне кратенько рассказать, что посланная на двух легких броневичках разведка быстро обнаружила полное отсутствие немцев как в городке, так и на несколько километров вокруг. Похоже, они просто ушли.

Тем не менее все пошло по правилам: впереди танки с самоходками, за ними пехота, грузовики и легкие артиллерийские тягачи с расчетами и пушками на прицепе, а уж следом — машины спецгруппы, к которым присоединился и я на своем «виллисе».

Сюрприз… Вместо дома «почтаря» — огромная воронка, почти до краев заполненная даже не обломками, а прямо-таки щебенкой, мелким каменным крошевом. Ни следа ни башенки, ни ближайших деревьев. Чертову уйму взрывчатки немцы должны были заложить, далеко вокруг в домах повылетали все стекла.

Постояв на краю воронки, обойдя ее неторопливо кругом, полковник сказал уверенно:

— А ведь, пожалуй что, батенька, основной заряд они заложили в подвале, так что раскапывать нечего…

Я с ним был совершенно согласен — походило, что в этом он понимал толк не хуже военного. В самом деле, раскапывать нечего. Даже если и сохранился выход в чужую осень, теперь у меня тем более язык не повернулся о нем рассказать. Не поверили бы, как пить дать. Могли — уже не они, а мое прямое начальство — к психиатрам отправить…

Так что, дописывая рапорт, я ни словечком не упомянул о той двери, ведущей неизвестно куда. А впрочем, меня после того не особенно и дергали: ученая троица, прочитав мой рапорт, вызвала только раз, задала пару-тройку вопросов, уже чисто для проформы, и отпустила душу на покаяние. А начальник штаба дивизии, которому мне тоже пришлось писать рапорт — повторение первого, почти слово в слово, разве что пришлось немного добавить обо всем случившемся в то утро, — меня и вовсе не отзывал. В конце концов, это прямо не относилось к нашим чисто военным делам, я все сделал, как надлежит, и упрекать меня было не в чем…

Что еще? Если не считать погибших, больше всего не повезло майору-комбату: его понизили до капитана, сняли с батальона и поставили на роту. Кто-то решил, что на нем есть своя вина, что ему, коли уж передовой, собственно, был наш городок, именно туда ему следовало отправить всю артиллерию. Возможно, в таком решении и был резон. Хотя… Есть сомнения, что нам удалось бы отбиться даже при наличии у нас всей батальонной артиллерии — не так уж ее и много имелось в батальоне, да и калибры не те, чтобы на равных драться с «Королевскими тиграми». Бой просто-напросто был бы более долгим и кровавым, подмога могла бы и не успеть. В одном я твердо уверен: у немцев был приказ вытеснить нас из городка, взорвать дом «почтаря» и уходить. Ничем иным их поведение не объяснить.

Да, тот «Тигр» подорвал именно старлей. Действительно, старый городошник… Когда мы его нашли, все было ясно: одну гранату он успел метнуть, метко поразивши цель, а потом его срезали пулеметной очередью с бронетранспортера. Другие четверо и того не успели сделать… Так их и нашли — с парой гранат у каждого…

Потом? Берлин мне брать не довелось, и до Победы я больше не получал наград — но и не ранило ни разу, тоже неплохо. Поздней осенью нашу дивизию вывели домой и расформировали, в число демобилизованных офицеров попал и я, но очень быстро обустроился на гражданке: инженеры с опытом были нарасхват, учитывая, сколько немцы у нас порушили, сколько пришлось всего восстанавливать. За время службы в Германии я в том городке не бывал ни разу, да и в ГДР (к которой городок и отошел) бывать не довелось, да, наверное, уже не доведется: я знаю, иные ветераны туда ездят на разные торжества и никогда не жаловались, что их в ГДР принимали плохо, но вот лично я из тех, у кого к немцам до сих пор… особое отношение. Не хочу их видеть, пусть даже социалистических, речь немецкую слышать не могу. Со многими такое бывает — на всю оставшуюся жизнь, знаете ли.

Так что представления не имею, что теперь на месте того домика. Даже если допустить, что там затеяли какую-то большую стройку, что дверь сохранилась и ее обнаружили — засекретили, конечно же, наглухо. И если почтарь остался жив, попал к нам или к союзникам и восстановил под надзором свою машинерию — опять-таки засекречено наглухо. Вот вы бы засекретили? Ну да, и я тоже…

Вот что еще. Лет через десять после войны мне случилось прочитать кое-что интересное про германское министерство почт и телеграфа. Любопытная вещь обнаружилась: оно, кроме писем, открыток и прочих посылок-телеграмм, еще и всерьез снималось научно-техническими исследованиями, главным образом в области электротехники, но не только. Были и серьезно оборудованные лаборатории, и соответствующие кадры. Министерство это даже немного поучаствовало в немецком проекте но созданию атомной бомбы. Единственный пример в Европе, да, наверное, и во всем мире. Почему так вышло, выяснять скучно: ну, так уж исторически сложилось. В общем, скорее всего, долбаный изобретатель этот не прикидывался «почтарем», а действительно работал в том министерстве, сугубо по своему профилю, не имел ничего общего с открыточками-телеграммами.

Мои предположения? Нет ни малейших. По недостатку данных. Я все-таки инженер, привык к точным формулировкам — а их просто неоткуда взять. Не берусь и гадать, где мы побывали, где ходили с четверть часа. В ботанических атласах я ни разу не копался, похожих деревьев по книгам не искал — к чему? Возможно, покойный старлей был прав касаемо деревьев, и мы прогулялись по нашей же планете, по матушке-Земле, где-нибудь в Северной Америке или Австралии. Там другие часовые пояса, ничего удивительного, что там ясный день, когда в Германии — глубокая ночь.

Чисто теоретически нельзя исключать, что это какой-нибудь пресловутый параллельный мир. Я о них кое-что читал. Наука, как я понял, их существование допускает, но опять-таки чисто теоретически. В общем, не вижу смысла гадать. Быльем поросло. Дорога, где проезжали повозки и всадники, лес, равнина, домик вдали, который мы не могли тогда рассмотреть… Никаких привязок, никакой полезной информации. Было… И всё тут, что еще можно сказать?


ТОЛЬКО ПЕСНЯ… | Дверь в чужую осень (сборник) | НОЧНАЯ ГОСТЬЯ