home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восьмая

Ответный удар

Вот тут уж все свои, и можно не стесняться, старательно скрывая все внешние признаки милитаризма — как раз поступать следует и вовсе даже наоборот…

Направлявшаяся к безукоризненному строю десантников Принцесса четко отбивала шаг, в солдатских ботинках и камуфляже с черными полковничьими погонами женской бывшей роты, успевшей разрастись до батальона (за два дня до смерти Папа ей звание присвоил, как и собирался), в лихо заломленном черном берете, украшенном золотого цвета оскаленной леопардовой мордой. Волосы собраны в пучок, косметика неяркая — ну натуральная амикоте, спасу нет. Правда, камуфляжная куртка распахнута, и черная форменная майка туго обтягивает великолепную грудь. Ну что же, она собралась предстать перед бравыми ребятушками того самого элитного парашютного батальона как бы в двух лицах: и амикоте, и все же очаровательная девушка, вот и напялила майку на пару размеров меньше. Ну, ей виднее…

Десантники стояли в безукоризненном порядке: в шеренгу по четыре, поротно, с ротными а правом фланге и взводными на левом, держали обеими руками перед собой западно-германские штурмовые винтовки — и комбат в парадной форме, придерживая саблю, печатал шаг навстречу идущим.

Основные силы охраны остались у ворот базы, с Натали шли только Мазур с Фантомасом и Леон с одним из своих ребят, тем самым ляхом. Не было нужды здесь разворачивать чрезвычайную охрану: весь батальон не взбунтуется ни с того, ни с сего, информация по нему у Мтанги вполне оптимистическая, даже если среди крылатой пехоты и затесалась вражина, ей придется трудненько: здешние особисты, подозрительно настроенные ко всему окружающему миру, как все особисты на свете, заранее озаботились, чтобы ни у кого в магазинах и обоймах, и уж тем более в стволах не оказалось ни единого патрона, велели отомкнуть штык-ножи и снять с поясов кинжалы. Да вдобавок обыскали каждого, выходившего на плац.

Правда, когда Натали, выслушав рапорт комбата, медленно пошла вдоль шеренги, пытливо вглядываясь в лица, Мазур, шагавший сзади и слева, включил бдительность на полную. Хорошо помнил пленку, запечатлевшую, как Раджива Ганди при сходных обстоятельствах один из строя попытался двинуть прикладом по голове — причем охрана откровенно лопухнулась, и Раджив сам как-то исхитрился увернуться, получив лишь по плечу. Ничуть не секретная пленка, ее по всему миру показывали, в том числе и в СССР. Единственная возможность совершить покушение сейчас — именно что прикладом по голове.

Так, пройдена уже половина строя, но никаких пока что вражьих поползновений. Ребята, точно, бравые — один верзила, по роже видно, моментально раздел Натали взглядом и наверняка успел себе представить кое-какие завлекательные картинки. Мазур уперся в него тяжелым взглядом, и тот, вмиг сообразивший, сделал непроницаемо-тупую рожу старого солдата, уставясь в пространство. Никакой ревности, конечно — просто рядовым не положено по чину раздевать будущую королеву даже взглядом, для столь ответственного мероприятия, если что, гвардейские полковники есть…

Что ж, ребятки бравые, хорошо вышколенные французами. Боевого опыта, конечно, никакого, если не считать участия одной роты в том пограничном конфликте, опять-таки ничуть не напоминавшем серьезные бои: ну, постреляли друг в друга издали два дня и разошлись, убитых можно по пальцам пересчитать. Однако и у всей прочей армии боевого опыта ноль целых, ноль десятых, так что в случае чего победит тот, у кого выучка лучше…

Обойдя шеренги, Натали сделала поворот кругом, отошла и встала метрах в десяти от строя, примерно посередине, так, чтобы ее хорошо видели все. Вскинула руку и громко заговорила — на местном языке. Мазур не понимал ни словечка, но заранее знал кое-какие детали, она сама рассказала нынче ночью: говорить будет на простонародном диалекте фулу, отпуская казарменные шуточки, порой двусмысленные, поскольку с солдатами именно так и надлежит говорить.

Она звонко чеканила непонятные фразы. Порой по рядам прокатывался негромкий, дозволенный начальством в данном случае смех — ага, шуточки в хорошем солдатском стиле… Ввиду безопасной обстановки Мазур не то что расслабился — так и стоял, держа автомат дулом вверх, бдительно шаря взглядом по своему, заранее обговоренному, сектору шеренг — но можно позволить себе, в противоположность иным другим ситуациям, чуточку отвлечься на посторонние мысли. Впрочем, не такие уж они посторонние, чисто деловые…

Нынешней ночью он был щедро вознагражден за очередное геройство, со всем прилежанием и фантазией — но это дело десятое. Главное, на рассвете он поехал в хозяйство полковника Мтанги. Увы, хмурый, не выспавшийся Мтанга, попивавший кофе из огромной глиняной кружки, ничем особенным не порадовал. С любителем хитрых видеокамер всю ноченьку напролет беседовали крайне задушевно — но ничего полезного, в общем, не узнали. Как Мазур и подозревал, это оказался не американ, а канадский француз, давненько уж зарабатывавший на жизнь наемными убийствами, вроде бы неплохой мастер своего веселого ремесла. Вот только он, как ни увещевали, стоял на своем: о персоне заказчика он не имеет ни малейшего представления. Клялся и божился, что в Брюсселе с ним встречался не сам заказчик, а посредник, быть может, не единственный, а один из цепочки. Он и вручил оружие, поддельные документы, он назвал сумму, ради которой стоило рисковать, вручив неплохой аванс. А там уж он сам, пользуясь старыми связями в весьма специфическом мирке, отыскал двух пусть и опытных, но шестерок, в чью задачу входило лишь рвануть бомбы, отвлекая внимание. Уходить он должен был через сцену, так ближе. В магазине у него было тридцать патронов, оружие рассчитано на стрельбу скупыми очередями в три выстрела — так что кое-какие шансы все же имелись, тем более что тот же посредник, кроме фальшивого паспорта и журналистских корочек снабдил еще безупречным по исполнению удостоверением здешней тайной полиции. Твердил одно: по его разумению, неведомый заказчик, если сложить все детали и проанализировать, должен быть человеком весьма и весьма серьезным (о чем Мтанга с Мазуром и сами без труда догадывались).

Что еще? Стрелялку-видеокамеру уже успели разобрать по винтикам знающие дело спецы. Отличная работа, говорили они со здоровым профессиональным цинизмом — ручная, штучная, не на коленке в паршивенькой мастерской собранная… Каковая информация опять-таки не давала ни малейшего следа.

Мтанга признался Мазуру: он вполне верит, что клиент исповедался до донышка. Дело даже не в применявшихся к нему методах убеждения: весьма серьезные люди, тем более в данной ситуации, действуют именно так, не через единственного посредника, а через цепочку. Так что следов — ни малейших. Единственная польза, какую можно извлечь — это устроить звонкий, открытый судебный процесс (в расчете на него клиента убеждали так, чтобы, по крайней мере, на физиономии не осталось никаких следов, чтобы мог стоять на своих ногах и болтать со всем рвением). Мтанга признался Мазуру, как своему человеку: насчет суда нужно еще крепенько пораскинуть мозгами, подумать, имеет ли смысл пристегивать кого-то местного или обойтись чистой воды «иностранными происками». Клиент, если возникнет такая надобность, громогласно признает перед судьей, что его злодейскую руку направлял хоть Мукузели, хоть королева английская. Но обдумать все нужно тщательно.

Одним словом, Мазур вернулся в Лунный дворец откровенно разочарованным: след вновь оборвался…

Ага, Принцесса закончила — солдатня что-то браво взревела, троекратно одно и то же. Ну вот, кое-какие мосты навели. Этих ребят стоит расположить к себе, полезны будут…

…Менее чем через два часа неподалеку от центра столицы развернулись события совсем другого плана…

Метрах в ста впереди, во всю ширину респектабельной улицы, двигались четыре полицейских машины — без воя сирен, но в мельтешении вспышек — старательно отгонявшие к обочине, а то и заворачивавшие все встречные автомобили. Боковые улицы, выходившие на ту, по которой двигалась вся орава, блокировали жандармы. Так что дорога перед ними расчищалась заранее — да и вслед за шествием, на некотором отдалении, медленно ехали полицейские машины и «дорожные крейсера» с охраной. А по улице…

А по улице с превеликим шумом, с визгом и воплями, шагало дюжины три местных ведьм, как и в первый раз, свезенных из провинции трудами полковника Мтанги. Зрелище было, что и говорить, захватывающее. Голые по пояс старухи, жирные и худющие, беззубые, со сморщенными лицами и горевшими недобрым огоньком глазами, лица размалеваны желтым и зеленым, в ушах серьги в виде огромных колец, в седых раскосмаченных шевелюрах воткнуты длинные кости и какие-то щепки, шеи и талии увешаны ожерельями из черепушек мелких грызунов и птичьих костей (еще лет сорок назад кости были бы человеческими, как исстари принято, но нынче и старым ведьмам приходится сделать маленькие уступки времени, ввиду цивилизации и прогресса). У каждой в руке — высушенный коровий хвост, с помощью которого, всякий знает, маквела и наводят самую жуткую порчу.

Шуму, визгу, воплей… Иные просто шли, иные вертелись волчком, как те дервиши, которых Мазуру приходилось видеть далеко отсюда. Натали шла в первом ряду, бок о бок с некоей, если можно так выразиться, ведьминой генеральшей, высоченной старухой, в знак своего положения увешанной еще и змеиными шкурами — не сброшенными во время линьки, а содранными, вполне вероятно, самой «генеральшей». Натали снова сменила облик, теперь она красовалась в легком, но полностью закрытом и довольно длинном платье — совершенно по моде пятидесятых, которую Мазур еще смутно помнил по детским годам. Волосы гладко зачесаны назад, ни единого украшения, никакой косметики — видимо, так в данном случае и полагалось. Лицо у нее стало каким-то другим, незнакомым, и охарактеризовать его выражение Мазур мог бы одним-единственным словом: Африка. На улицы вполне современного города вдруг выплеснулось нечто древнее, жуткое…

Мазур и остальные, все двадцать человек «белой гвардии», шагали по сторонам процессии, по тротуарам, и обе цепочки в первую очередь держали не свой тротуар, а противоположную сторону улицы — прохожих, окна, крыши… Натали им настрого запретила идти рядом с ней, замешиваться в толпу вопящих ведьм — обидятся, мол, считают, что защитят лучше любых мордоворотов со стволами. Мтанга меланхолично ей поддакнул. А в общем, Мазур не особенно и опасался каких-то поганых неожиданностей — операция по сбору ведьм до последнего держалась в строжайшей тайне, он сам о ней узнал перед самым выходом в свет, заранее были в курсе только Натали, Мтанга и парочка его особо доверенных лиц. Еще, правда, те пилоты самолетов и вертолетов, что привезли в столицу этих фурий — но их всех до одного, едва приземлялись, Мтанга до конца церемонии засадил под замок, как и водителей двух автобусов, привезших ведьм в условленное место.

Оказавшись на очередном перекрестке, Мазур прекрасно видел, как блокировавшие их жандармы, за редкими исключениями, торопливо вытягиваются в струнку и отдают честь толпе завывающих старух — судя по этим редким исключениям (вольнодумцы, ага, атеисты местные, надо полагать), это был не приказ начальства, а собственная инициатива жандармов, почитавших необходимым выказать почет и уважение. И смеяться над ними безусловно не стоило: уж Мазур-то, за время своих странствий по глобусу повидавший кое что, безусловно не совместимое с материализмом, их прекрасно понимал. Он и сам порой, встречаясь взглядом с кем-то из маквела, испытывал смутное желание то ли взять под козырек, то ли оказаться подальше отсюда. Такие уж у них глаза, пронзительные, с таившимся в глубине непонятным…

Уши закладывало от визга и воплей — да и запашок от ближайших исходил не самый приятный. Мазур, естественно, стоически держался — видывали вещи и похуже… Натали ни словечком не обмолвилась касаемо конечной цели парада — если только была такая — так что Мазур привычно выполнял свои обязанности, и только, глядя в оба, краешком глаза отмечая, как встречные горожане, за редкими исключениями меняясь в лице, жмутся к стенам, а кое-кто (порой даже осанистые, благополучные на вид) торопливо кланяются, сложив ладони ковшиком…

Едва на очередном перекрестке «генеральша» свернула в тихую улочку, а за ней последовала вся орава, Мазур повернул свою цепочку туда. И остановил, когда остановилась «генеральша».

Старуха, потрясая коровьим хвостом, что-то завопила со злобной радостью на сморщенной, размалеванной харе. Большинство ведьм, и она сама, и Натали, так и остались стоять — только с полдюжины выскочили вперед, закружили по улочке от тротуара до тротуара, хаотично выписывая круги и зигзаги по ведомой им одним системе (Мазуру показалось, что система, безусловно, имела место), скрючившись в три погибели, с невероятным для столь почтенных лет проворством подпрыгивали, едва не тычась носами в асфальт, медленно продвигались вперед, словно вынюхивая что-то. Ага, вот именно, ключевое слово — вынюхивали. Мазуру вспомнились кое-какие приключенческие книжки, прочитанные в детстве…

«Следопытш» словно всех и одновременно тряхнуло электрическим разрядом: они прямо-таки синхронно подпрыгнули на корточках, выпрямились, словно по неслышимой команде — и, вопя, визжа, вереща кинулись к ничем не примечательному двухэтажному домику под сенью раскидистых деревьев, больше всего напоминавшему обиталище буржуа средней руки. Выстроились перед ним в шеренгу, заорали вовсе уж нечеловечески — и туда, опять-таки словно получив неслышный простым смертным сигнал, кинулись, обгоняя друг друга, все остальные, встали перед домиком толпой, завывая и потрясая коровьими хвостами. Принцесса на сей раз стояла позади всех, не сводя с домика глаз, едва заметно усмехаясь со злобным торжеством, раздувая ноздри.

Дом казался необитаемым. Один только раз на втором этаже отдернулась занавеска, замаячила мужская незнакомая физиономия — положительно, искаженная нешуточным страхом — и тут же пропала. Ведьмы вопили. Понемногу их вопли перешли в скандирование одного-единственного, ясно различимого, но совершенно незнакомого слова:

— Ку-ром-бо! Ку-ром-бо! Ку-ром-бо!

Повернувшись к стоявшему рядом Леону, Мазур тихонько спросил:

— Куромбо — это что? Наверняка знаете.

Бельгиец покривил губы:

— Никаких ребусов. Куромбо — это злой колдун.

— Ага, — сказал Мазур. — Это, значит, и есть знаменитое «вынюхивание»?

— Знаете?

— Читал в детстве, — сказал Мазур. — Классика приключенческого жанра.

— А, ну да… Я тоже читал. А потом еще и собственными глазами видел в Африке, два раза. Нет, не в этой стране, в других — но принцип один и тот же… «Вынюхивание», ай-а. Вынюхали они злого колдуна, они это умеют…

— Так-так-так, — сказал Мазур. — И кто же в домишке обитает?

— Доктор Мукузели, — с кривой усмешкой сообщил Леон.

— Ах, вот оно что… — протянул Мазур, не переставая бдить. — Что-то мне подсказывает, что злым колдуном посчитают именно его, а не какого-нибудь повара или слугу…

— Да уж наверняка…

— Недурно, надо признать, — сказал Мазур. — Я так понимаю, его репутация понесет некоторый ущерб у тех, кто во все это всерьез верит? Даже вполне респектабельные горожане, я видел, в лице менялись так, словно верят… Да, плюха по репутации будет неслабая…

— Если бы только… — сказал Леон со странным выражением в глазах. — Если бы ограничилось только этим…

Припомнив прочитанное гораздо более подробно, Мазур спросил в некоторой растерянности:

— Не хотите же вы сказать, что его прямо сейчас начнут?..

— Ну что вы, — оскалился бельгиец. — Не прямо здесь и не прямо сейчас, как-никак столица, конец двадцатого века… Оба раза, когда я наблюдал эту церемонию, выявленных куромбо, и правда, убивали тут же, как велит вековая традиция — но дело оба раза происходило в захолустье. Хотя… Еще лет восемьдесят назад, в начале столетия, и здесь моментально собралась бы толпа, кинулась в домик и пристукнула бы там для надежности всех поголовно — в обиталище куромбо можно не стесняться и не маяться гуманизмом. Даже французы не стали бы вмешиваться, если бы в игре были одни черные, к тому же невысокого полета — они неплохо изучили местные традиции и не хотели бы заполучить неизбежные при вмешательстве белой полиции серьезные уличные беспорядки. Сейчас, здесь ничего подобного, конечно, не будет — и тем не менее лично я на месте Мукузели быстренько собрал бы вещички, едва эти мегеры уберутся, и быстренько улетучился куда-нибудь подальше…

— Что, это так серьезно?

— Серьезнее некуда, — веско сказал бельгиец. — Понимаете, теперь он меченый. Теперь он — вынюханный куромбо. Какового следует пристукнуть, чем скорее, тем лучше. В столице, поверьте моему жизненному опыту, найдется немало народу, который старинные традиции соблюдает старательно. Из бедных, не отягощенных образованием, особенно из тех, кто не так давно сюда перебрался из захолустья… Когда этакие новости разлетятся по городу — а в Африке это происходит особенно быстро — найдутся десятки желающих исполнить свой долг… — он жестко усмехнулся. — Исключительно по собственному побуждению, без малейшего науськивания тайной полицией или кем бы то ни было еще. Уж ведьмам-то виднее. И никто не сможет обвинить власти или полицию: таковы уж старинные традиции. Кстати, и присяжных для процесса над убийцей придется отлавливать с собаками и жандармами — Африка, знаете ли…

— Изящно, ничего не скажешь, — скупо усмехнулся Мазур. — И как же, по-вашему, поступит наш милый доктор?

— Сто против одного, презрительно фыркнет, пожмет плечами и останется в городе, — уверенно сказал Леон. — А зря… Но он, я уверен, так и поступит. Так оно и бывает со здешними гуманитариями, получившими образование в Европе: и европейцами не стали, и африканцами, собственно, перестали быть. Так, нечто непонятное, болтающееся ни там, ни сям. Большинство из них становятся жуткими материалистами, презирают старинные традиции как пережиток и суеверие. А зря, — повторил он с серьезным лицом. — Совершенно не принимают в расчет, что масса людей попроще всему этому до сих пор верит всерьез и сплошь и рядом при необходимости поступает как раз в соответствии с традициями, вопреки всякому материализму и атеизму… Одним словом, на месте Мукузели я бы быстренько унес ноги — но он этого не сделает, и наверняка не окажется рядом умного человека, давшего бы дельный совет… Рано или поздно… — он многозначительно умолк.

Шумство продолжалось — ведьмы явно намеревались не останавливаться на достигнутом и оттянуться на всю катушку. Вопили, выли и скандировали то же убийственное словечко с прежним запалом. Особенного скопления зевак не наблюдалось — так, человек с полсотни, державшихся в отдалении боязливыми кучками. Ну, этого вполне хватит, чтобы ошеломительная новость прокатилась по столице лесным пожаром, еще до захода солнца облетевши весь город. Изящно, что тут скажешь…

Ведьмы усердно махали коровьими хвостами, словно старательный плотник молотком. Занавески на окнах пристанища главного оппозиционера оставались задернутыми.

Натали подошла к ним с застывшей на лице хищной улыбкой и затуманенными глазами, вид у нее был такой, словно она крайне медленно возвращалась в конец двадцатого столетия из каких-то гораздо более старинных времен, неведомых мест, для современного человека, тем более белого, как пришло в голову Мазуру, весьма неуютных.

Возле них возник Лаврик, негромко сказал:

— Мадемуазель Натали, пора уезжать. Сейчас здесь будет полиция и репортеры. Ну, от полиции никакого беспокойства, они вмешиваться не станут, а вот в объективы вам здесь попадать совершенно ни к чему. Доктор оборвал телефон, подавай ему полицию и репортеров. Идиот…

Он сделал знак, и машины кортежа подлетели вплотную. К некоторому удивлению Мазура, Натали нисколечко не протестовала, едва Лаврик распахнул перед ней заднюю дверцу черного «Мерседеса», одного из Папиных броневиков, порхнула на сиденье. Видимо, была совершенно согласна, что ее миссия закончена.

Громадная черная машина ловко развернулась на узенькой улочке. Мазур прыгнул на сиденье подкатившего джипа, и кортеж в обычном своем порядке понесся прочь. Глянув назад, Мазур увидел, что расходившиеся ведьмы и не заметили исчезновения Натали — всецело поглощенные своим занятием, они выли и визжали, ожесточенно размахивая коровьими хвостами. Абзац котенку, подумал Мазур без всякого сочувствия. Нарвался доктор, получил по мозгам с самой неожиданной стороны — и, пожалуй, Леон прав, Мукузели и с места не сдвинется, разве что пожалуется полиции и репортерам на хулиганскую выходку (каковую некоторые из слушателей, ручаться можно, воспримут совершенно иначе, но, скорее всего, промолчат)…

…Этого верзилу, капрала-коси из военной полиции, к Мазуру приставили ординарцем (хорош африканский полковник без ординарца) в первую очередь оттого, что он более-менее владел английским. Большинство из охраны и обслуги Лунного дворца этим похвастать не могли, отчего Мазур частенько чувствовал себя прескверно, не в силах с ними объясниться и поговорить о простейших вещах. Правда, его личная прислуга — те самые Жан и Жак из резиденции Папы, вот только красотки-горничной с ними не было, не исключено, волей Принцессы — по-английски болтала неплохо, но с ними-то как раз особенно и не о чем разговаривать. Так что при нужде приходилось брать с собой в качестве переводчика Лаврика или Леона.

Капрал лихо бросил два пальца к оранжевому берету:

— Господин полковник, звонил часовой от главных ворот. Вас срочно хочет видеть какой-то человек, он очень настойчив…

— Что за человек? — лениво спросил Мазур, вставая и застегивая белый форменный китель.

— Белый, в гражданском. Странноватый какой-то человек, говорит часовой, ни по-английски, ни по-французски не умеет, повторяет только «колонель Иванофф», тараторит что-то… Часовой его шуганул бы или вызвал подмогу, но у него на машине дипломатические номера…

— Ну, пойдем посмотрим, — сказал Мазур не без любопытства.

Надел фуражку с приличествующим полковнику золотым шитьем, и они вышли, спустились по парадной лестнице, энергичным шагом за полминуты добрались до высоких кованых ворот. Мазур поморщился, как от зубной боли и постарался это выражение побыстрее убрать с лица: створки были не сплошные, решетка из затейливо выгнутых железных прутьев, и он издали рассмотрел, что у ворот торчит невидный «Рено» с номерами советского посольства, а рядом нетерпеливо топчется адмирал Панкратов, конспирации ради, в светлых брюках и белой рубашечке с короткими рукавами. Принесла же нелегкая…

Выйдя через кованую калитку, Мазур сделал самое радостное выражение лица и спросил:

— Какими судьбами, Семен Иваныч?

— Ага, явился наконец, — сказал Панкратов со смесью радости и ворчливости. — А то я никак этому дураку растолковать не могу, по-человечески не понимает. Ты что, намерен меня тут и держать?

— Особо режимный объект, — развел руками Мазур, хорошо скрывая злорадство. — Особые спецпропуска и все такое прочее. Я здешней охраной не командую, а она тут въедливая… Ни за что без пропуска не впустит, мало того, у них тут приказ — в случае чего огонь на поражение открывать…

Опасливо покосившись на торчавшего в караульной будке жандарма с автоматом наперевес, Панкратов пробормотал недовольно:

— Порядочки завели, обормоты… Советского адмирала под дверью держать…

— Особо режимный объект… — сокрушенно повторил Мазур.

Он, конечно, врал безбожно: и его власти хватило бы на то, чтобы по временному пропуску провести к себе гостя, и часовой ни за что не стал бы палить по человеку, прибывшему на машине с дипломатическими номерами. Вот только никакой радости ему общение с этаким гостем не доставило бы, наоборот. А проверить, как по-настоящему обстоят дела, Панкратов вряд ли сможет…

— Развели объектов… — ворчал Панкратов.

Мазур нейтральным тоном сообщил:

— Семен Иваныч, сто раз извините, но у меня через пару минут совещание на самом высоком уровне… — и многозначительно глянул на часы.

— Ну, понятно, — сказал Панкратов уже спокойнее. — Вообще-то ты молодец, Кирюша, что влез на самые верхи, неплохо выполняешь поставленную задачу… Ну ладно. У меня и нет особой охоты на санкционирование шляться по здешним дворцам, глядишь, просигнализирует кто, и такая петрушка получится… Я, собственно, тебе вот привез, ты в посольстве забыл, а зря…

Он распахнул заднюю дверцу, с усилием выволок и поставил рядом с задним колесом уже знакомую тяжеленную картонную коробку, на сей раз, правда, не опечатанную, а попросту перемотанную крест накрест липкой лентой. Мазур, мысленно выругавшись про себя последними словами, спросил понятливо:

— Литература?

— Она самая, — и Панкратов добавил с некоторым укором: — Ты про нее запамятовал, а зря. Поручение тебе было дано четкое…

— Замотался невероятно, — сказал Мазур сокрушенно. — Тут такие дела творились…

— Кирюша! — воскликнул Панкратов с ласковой укоризной. — Все я понимаю насчет важности и серьезности таких дел, но ты же коммунист, Кирюша, должен прекрасно понимать: какими бы дела ни были важными и серьезными, а об идеологии забывать нельзя, она — всему голова. Так что уж будь любезен, постарайся выкроить время, не поверю, что не найдется времени…

— Есть, — кивнул Мазур, повернулся к ординарцу, все это время стоявшему в двух шагах за левым плечом и с непроницаемым лицом слушавшему непонятную речь. — Отнесите эту коробку ко мне.

— Слушаюсь, мон колонель! — прищелкнул каблуками верзила, одной рукой без малейших усилий подхватил тяжеленный короб, как котенка за шкирку, взял под мышку и направился во дворец. Глядя ему вслед с некоторой тревогой, Панкратов покрутил головой:

— Я смотрю, ты совсем обуржуазился…

— Ничего не попишешь, — легонько пожал плечами Мазур. — Порядки тут такие. Офицер, начиная с первого чина, просто не имеет права тяжести таскать, будучи в форме и на публике. Для этого ординарцы есть. Если я сам возьмусь, буду, честное слово, наподобие Штирлица, идущего по коридору рейхсканцелярии в буденовке. А у меня приказ: ничем решительно не выделяться, жить в образе, хоть тресни…

— Понятно, — сказал Панкратов. — Это я так, иронизирую. Человек-то хоть надежный, донесет, куда надо?

— Надежный, — сказал Мазур. — Проверенный кем надо.

— Ну ладно. Ты, главное, так ненавязчиво девушке книжки и подсовывай, попытайся заинтересовать…

— Постараюсь, — заверил Мазур.

— Я уж на тебя надеюсь, — сказал Панкратов и добавил с некоторой растроганностью: — Старые боевые товарищи, как-никак. Ты уж постарайся…

И недвусмысленно нацелился заключить Мазура на прощанье в крепкие дружеские объятия — этого еще не хватало, на глазах у часового, который тут же, едва сменившись, болтать примется… Привычным, плавно-неуловимым движением переместившись немного правее, Мазур торопливо сказал:

— Семен Иваныч, вот этого категорически не советую на людях. Мужчинам здесь обниматься не принято, не поймут, более того — моментально заподозрят в извращениях нехороших разных…

— Правда? Вот папуасы… — оглянувшись, Панкратов понизил голос до шепота. — Уж не хочешь ли ты сказать, что они товарища Брежнева могли принять…

— Нет, не настолько далеко зашло, — сказал Мазур. — Когда речь идет о высших государственных деятелях, дело другое — но именно что на таком уровне, и не ниже…

Он кривил душой. А что еще оставалось делать? Никогда и ни с кем здесь об этом не разговаривал, но всерьез подозревал: местные, узрев по телевизору, как товарищ Брежнев, земля ему пухом, не просто обнимался, а еще и лобызался с лидерами братских стран, всерьез заподозрили бы покойного генсека в тех самых предосудительных наклонностях. Ну, конечно, люди образованные и знающие чуточку советские реалии, так не подумали бы, но вот простой народ — запросто. Однако не стоит грузить Панкратова такой информацией, расстроится всерьез…

Не глядя вслед отъезжающей машине, он с положенной полковнику вальяжностью направился во дворец. Разумеется, он и не собирался распечатывать коробку, миллион против одного, что Натали запустит книгу в угол, даже не полистав, и Мазур в ее глазах будет выглядеть форменным идиотом. Впрочем, так она поступит с любой подобной книгой, какую бы идеологию та ни пропагандировала. Чихала она на всякую идеологию, ее отношение к жизни в точности напоминает нехитрую философию Леона, только во главе угла не деньги, а интересы дела. Что полезно для дела, то она и использует на всю катушку (включая самого Мазура, ага) — а идеология сюда пока что никак не вписывается…


Глава седьмая Журналистика с африканским уклоном | Принцесса на алмазах. Белая гвардия-2 | Глава девятая Неподкупный