home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава III

…ГДЕ ВСЕ ОСТАЕТСЯ СТОЛЬ ЖЕ НЕПОНЯТНЫМ

Стояла тягостная, напряженная, прямо-таки жутковатая тишина. Савельев, понятно, не мог видеть своего лица, но вот лица других… Холодок по спине пробегал.

Зимин резко встал:

— Внимание! Вы трое, господа, — он повернулся к сидящим у стены, — немедленно усядетесь за подробнейшие отчеты. Да, вот еще что… В грядущем было еще три группы: штабс-капитан Маевский — Ленинград девятьсот шестьдесят девятого, без «кареты»; капитан Поланин и поручик Алиханов — Милан девятьсот тридцать шестого, без «кареты»; подполковник Стахеев — Петербург девятьсот одиннадцатого, с «каретой». Никто из них до сих пор не дал о себе знать. Предположения пока что строить не берусь… Итак, господа ученые, просьба немедленно обсудить ситуацию и через час представить имеющиеся мнения и соображения. Я очень прошу не увлекаться отвлеченным теоретизированием, заняться чисто практическими вопросами, насколько это возможно. Господа путешественники, всем вернуться к прежней подготовке. Все свободны, останется только Аркадий Петрович.

Он так и остался стоять — чуть побледневший, напряженный, с застывшим лицом. Не было ни разговоров, ни промедления, стукнули отодвигаемые кресла, зазвучали громкие шаги, люди покидали зал быстрее обычного, едва ли не бегом.

Один Савельев так и стоял возле своего места, едва ли не навытяжку. Зимин подошел, опустился в кресло, жестом пригласил поручика сесть рядом. Сказал, глядя в сторону:

— Аркадий Петрович, вас уже никак нельзя считать неопытным новичком, вы ведь понимаете…

— Пожалуй… — кивнул поручик. — Мне этим заниматься?

— Больше просто некому, — сказал Зимин. — Вы же видите, оставшихся офицеров по пальцам можно пересчитать, и я никак не мог отменить их командировки, они все до единой крайне важны… Я даже не рискну придать вам поручика Казначеева, он у нас всего три дня, и в таких обстоятельствах не стоит рисковать. Вы ведь ничем не заняты, кроме отчета?

— Так точно, — сказал поручик.

Маевский, как и собирался, сразу по возвращении из времени погибшей цивилизации составил подробную докладную записку — о том, что, по его соображениям, следовало бы забирать из былого (а то и из грядущего) подходящих людей, о которых совершенно точно известно, что они погибли. Эта бумага полтора месяца пребывала в загадочнейшем Особом комитете под личным председательством государя, руководившем и батальоном, и Особой экспедицией. Никто здесь (за исключением наверняка Зимина) и представления не имел о личностях членов Особого комитета, разве что, вспоминая анонимную рукопись касаемо А. С.,[4] можно было предполагать, что личности сии могут оказаться самыми неожиданными, из тех людей, о которых и подумать невозможно, поскольку публике они известны в совершенно других ипостасях…

В общем, две недели назад записка Маевского вернулась с резолюцией, в целом одобрявшей идею и предписывавшей провести первые опыты. Оказавшегося свободным Савельева командующий и посадил составлять подробный список перспективных с этой точки зрения исторических событий и дат. Чем Савельев и занимался эти две недели, без лишней поспешности, как и предписывалось.

— Вот отчет ваш сейчас совершенно не ко времени, так что может и подождать, — сказал Зимин. — Вы единственный незанятый офицер, а поскольку к тому же успели себя неплохо зарекомендовать…

— …Мои задачи? — поторопил Савельев.

— …От вас не потребуется выяснять, что же именно произошло, — продолжил генерал. — Это чересчур сложная задача для одного человека. Мы с вами сейчас, разумеется, попробуем кое-что прояснить с помощью наблюдателя, но сразу может и не получиться, а времени у нас мало. У меня отчего-то сложилось убеждение, что действовать надо незамедлительно… — он помедлил, потом сказал, словно бросаясь одним отчаянным рывком в холодную воду: — Почему-то я не верю, что изменения произошли естественным путем. Не верю, и все тут. Время всегда было крайне устойчивой структурой. Называйте это наитием, интуицией, звериным чутьем, как угодно. Конечно, я могу и ошибаться, но наиболее вероятным представляется, что это дело чьих-то рук. Классическое «злоумышление», как трактует Уголовное уложение.

— Но мы ведь ничего не знаем о существовании где-то в других странах схожих батальонов…

— И это вовсе не означает, что их не существует, — сказал Зимин. — А ведь есть еще и альвы… Из всего, что рассказал фон Шварц, можно сделать вывод: случившееся крайне невыгодно в первую очередь для России, лишившейся Сибири, Украины… а может, и других территорий. Вполне возможно, что какой-то недруг, ненавистник получил возможность… Короче говоря, задача ваша в принципе не особенно и сложна. «Карета» вас высадит ранним утром, когда еще не рассвело, а заберет с темнотой. Укромное местечко без единого свидетеля, конечно же, подыщем тщательно. Вы обойдете несколько книжных и писчебумажных магазинов, не более того. Вам следует раздобыть самые свежие географические карты того мира. Соотнося с нашей действительностью, это будет нетрудно: широко продаются карты, географические атласы, я не думаю, что там подобная продукция засекречена. И не только карты. Нам крайне необходимы книги — из которых можно понять, что же произошло. Учебники по новейшей истории, энциклопедические словари и тому подобная литература. Фон Шварц привез с собой немаленькую сумму тогдашних денег, так что вам их будет, думаю, достаточно. Документами мы вас снабдить не можем, не имея в распоряжении образцов, но случай фон Шварца показывает, что и без документов там можно какое-то время продержаться, не вызывая подозрений. «Легенду» попытаемся составить… Портной наш творит чудеса, уж одеть вас по тогдашней моде будет нетрудно. Я уже распорядился, он как раз изучает одежду, в которой вернулся фон Шварц, — не сомневаюсь, что тот нижегородский купчик был наряжен не особенно и старомодно, а, впрочем, сами увидим… Пойдемте? Не стоит терять времени.

Савельев послушно последовал за начальством. Никаких особенных мыслей у него в голове не вертелось — разве что свойственное «завороженным» не вполне и объяснимое словами чувство: этакая смесь охотничьего азарта с легоньким волнением.

Он бывал еще не во всех «наблюдательных залах», каковых в батальоне насчитывалось пятнадцать. Тот, куда они пришли, оказался незнакомым, но выглядел привычно: небольшая комнатка без окон, четыре полукресла, обращенные к одной из стен, в углу — немаленький пульт управления со множеством лампочек, рычажков, никелированных дисков с цифрами и прочих устройств, в которых Савельеву и не полагалось разбираться. Сидевший за пультом поручик с саперными кантами на мундире — конечно же, один из многочисленных инженеров.

Генерал уселся, подождал, когда сядет Савельев, сказал вопросительно обернувшемуся к ним инженеру:

— Москва… лето девятьсот восемнадцатого… ну, скажем, июнь… число выберете сами, первое попавшееся. Выберите любую из центральных оживленных улиц, первое, что придет в голову, лишь бы она была центральной и достаточно оживленной…

«Ищет точки, к которым можно как-то привязаться, не особенно и напрягая умственные способности, — понял Савельев. — Что ж, время выбрано крайне толково: моментально увидим, как в том мире обстояло с революцией…»

Отвернувшись к своей сложной машинерии, инженер принялся за дело. Зимин негромко уточнил:

— Высота точки наблюдения — примерно два человеческих роста, чтобы можно было смотреть несколько сверху и охватить взглядом большее пространство. Точка неподвижна. Где-нибудь над воображаемой осью улицы.

Инженер кивнул, не оборачиваясь, его руки метались над пультом сноровисто и быстро, он напоминал сейчас хорошего пианиста. Тихие, едва слышные щелчки рычажков и кнопок, стрекотание дисков, короткий переливчатый сигнал — со всем этим Савельев уже свыкся. И без малейшего удивления смотрел, как на месте стены, лицами к которой они сидели, возникло словно бы огромное окно. Как обычно казалось, что «окно» это лишено стекол — и всякий раз удивительно чуточку, что наблюдаемые их не видят, хотя, казалось бы, должны…

— Совершенно ничего похожего на наше лето восемнадцатого, — вскоре произнес Зимин, подавшись вперед, напряженно глядя на экран.

— Несомненно, — кивнул Савельев.

Он не специализировался на гражданской, этим занимались другие, хотя бы взять фон Шварца, — но во время обучения несколько раз наблюдал картины иных ключевых точек грядущей истории. И знал достаточно, чтобы с ходу определить: прохожие выглядят так, словно там большевистского переворота так и не произошло: публика главным образом чистая, дамы разодеты (а иные, иначе и не скажешь, расфуфырены) по тогдашней моде, порой попадаются офицеры в парадной и повседневной форме и золотых погонах, вон и городовой на перекрестке… Положительно, Октября тут не знали.

Буквально через секунду Зимин вслух повторил почти то же самое:

— Полное впечатление, что никакого переворота здесь не произошло вовсе. Есть веские основания считать, что и Февраля не случилось, — видите, вон там орел на вывеске? И вон там, и еще… А ведь в нашем времени их все до единого сшибли в первые дни марта семнадцатого. И потом, обратите внимание: ни единого расхристанного революционного солдатика, хотя они должны бы толпами бродить. Вон, видите, слева? Нижний чин с пакетом? Вида самого безукоризненного, офицерам, стервец, честь отдает исправно. Перед генералом во фрунт вытянулся — все, как полагается… Не стоит и отправляться в март семнадцатого, согласитесь, все выглядит так, словно и Февраля не случилось.

— Согласен, — кивнул поручик.

— Какие у вас соображения?

— В любом случае, изменения произошли раньше, — не особенно и задумываясь, сказал Савельев. — Уж это безусловно.

— Да, разумеется. Несомненно. Картина благополучного, устоявшегося и совершенно незнакомого бытия… — генерал повернулся к инженеру: — Порыскайте по улицам, пока не попадется книжный магазин или писчебумажная лавка…

Картина моментально пришла в движение — словно невидимый кинематографический оператор поплыл на той же высоте над улицей. Теперь-то поручик знал, что такое кинематограф и телевидение — коим не переставал в душе изумляться, как и многими другими достижениями грядущего.

— Ищете августейшие портреты? — тихонько спросил он.

Генерал одобрительно хмыкнул:

— Лишний раз убеждаюсь, что вы крайне толковый офицер, Аркадий Петрович… Вот именно. Так-так… Вот оно…

Но инженер уже и сам резко развернул «точку наблюдения» к тротуару направо — там-то и оказалась немаленькая писчебумажная лавка. Там, теперь ясно, тоже есть обычай выставлять в витринах подобных магазинов портреты императорской четы.

Он без труда узнал человека с золотого червонца, пущенного по рукам во время рассказа фон Шварца, — он теперь, разумеется, на двадцать лет моложе, и все же это тот самый…

Зимин читал надписи вслух:

— Государь и самодержец Московского царства Дмитрий Павлович… Государыня императрица Надежда Алексеевна… Он уже на престоле… Вы, часом, его не узнаете, поручик? Ни с какой известной вам персоной не ассоциируется?

— К сожалению, нет, — сказал Савельев. — Я с этими временами знаком чисто обзорно…

— Как и ваш покорный слуга, который в силу должности вообще ни на каком конкретном историческом отрезке не специализируется, — бледно усмехнулся Зимин. — Ну, что же… Августейшая фамилия весьма многочисленна… к тому же, вовсе не факт, что перед нами Романов… да, к тому же в нашем мире может и вовсе не оказаться аналогичной личности… Так. Теперь посмотрим, как там у них обстоит с Первой мировой. Остановитесь на том же месте — но переместитесь… скажем, в шестнадцатое августа четырнадцатого года. Вновь панорама над улицей…

Буквально вмиг картина стала другой. Хотя… Не было практически никаких отличий, разве что автомобилей на проезжей части стало значительно меньше, а конных экипажей гораздо побольше. Прохожие одетые почти так же, как в восемнадцатом, выглядели так, словно никакой войны и не произошло — а ведь шестнадцатого августа четырнадцатого года по этой самой улице должны шагать нескончаемые колонны солдат, еще вполне бравых и веселых, не подозревающих, насколько война затянется, как осточертеет всем и озлобит… И прохожие должны с ликующим видом забрасывать их букетами…

— Очень похоже, что Первой мировой не случилось, — бесстрастно прокомментировал генерал. — Как, впрочем, явствовало из рассказанного Черниковым… Панораму на витрину.

Те же самые портреты самодержца московского и его августейшей супруги, практически не изменившиеся…

Он украдкой покосился на командующего — тот определенно обдумывал дальнейшие действия, не имея четкого плана. Продолжалось это недолго.

— Что ж, так… — сказал Зимин. — Попробуйте «галоп». Всякий раз углубляемся назад ровно на год, полминуты на витрину, полминуты на прохожих…

Девятьсот тринадцатый — никаких изменений, совершенно те же, прохожие, те же портреты. Двенадцатый… десятый… все по-прежнему… девятый…

Портреты исчезли из витрины, она пуста!

— Остаемся здесь! — скомандовал Зимин. — Панорама улицы!

Улица изменилась. Прохожие, хотя и остававшиеся в большинстве своем чистой публикой, держались как-то иначе, что нетрудно определить едва ли не с первого взгляда: утратив прежнюю беззаботность, они шагали, словно бы суетливее, этакие пришибленные. Многие волнистые железные завесы опущены и заперты на замки… а вон та витрина, никаких сомнений, пробита сразу тремя пулями: характерные круглые дырочки, от которых змеятся трещины…

Савельев не сразу, но понял, кого не хватает на улицах. Исчезли офицеры, все до единого. Ага, вон один-единственный, хмурый поручик в полевых погонах на защитной гимнастерке, шагает деловито, поспешает…

На улице показался воинский отряд, шагавший колонной по четыре. Все при погонах, идут без оркестра и песен, устало, лица угрюмые, идут не в ногу. Замыкает колонну санитарная двуколка, на ней несколько солдат, у кого рука на перевязи, у кого забинтована голова, повязки и проступившие на иных кровяные пятна выглядят столь свежо, словно часть не просто побывала в бою, а произошел он вот только что, быть может, на соседней улице…

Следом прошла на рысях казачья сотня, судя по цвету прибора, донцы старших призывных возрастов. Лица опять-таки мрачнейшие, у одного шея толсто замотана бинтом, тоже свежайшим…

— Да что же это такое… — не сдержавшись, поручик произнес вслух то, что думал. — Словно они только что… бои, что, прямо в Москве идут…

— Согласен, — хмуро обронил Зимин. — Думаю, понадобится нам все же чтец

Имевшаяся в их распоряжении аппаратура позволяла этак вот «витать» над улицами, поднимаясь то на высоту птичьего полета, то ниже колен стоящего человека, могла заглянуть в любой уголок планеты — но вот, к великому сожалению, доносить звуки была не в состоянии. Немой кинематограф прямо-таки, ученые и инженеры в этом направлении пока что ни на шаг не продвинулись, не нашли нужного секрета добычи звука. А посему в батальоне имелись двое докторов, всю жизнь проработавших с глухонемыми и научившихся безошибочно читать по губам.

Прохожие вдруг в едином порыве застыли, словно к чему-то прислушиваясь, и вдруг кинулись толпой по обоим тротуарам навстречу «точке наблюдения» в совершеннейшей панике, дамы, судя по лицам, истошно визжали. Что же такое они услышали…

— Туда! — воскликнул генерал.

Инженер его понял моментально — и «точка наблюдения» со скоростью пущенной в галоп лошади помчалась в ту сторону, откуда и должны были раздаться испугавшие толпу звуки.

Вскоре стало ясно, что здесь и в самом деле настоящий бой.

Десятка два солдат в полевой форме, растянувшись цепью, отступали вдоль улицы навстречу наблюдателям: иные пятились и оборачивались, стреляя на ходу из винтовок с примкнутыми штыками, но большинство бежало, не думая о сопротивлении, держа винтовки за середину, как палки… а вон тот и вовсе винтовочку бросил, паршивец, и вон тот…

Молодой прапорщик с редкими усиками, раздернув рот в яростном вопле, пытался их остановить — бросался наперерез, махал обнаженной саблей. На него не обращали внимания.

Он дернулся, вдруг уронил саблю, вскинул руки, стал медленно падать с закатившимися глазами, подламываясь в коленках, фуражка слетела, покатилась по мостовой. На его гимнастерке пролегла аккуратная строчка кровавых пятен — словно угодил под пулеметную очередь, а с ним вместе еще парочка солдат.

Теперь всякое сопротивление прекратилось, даже те, кто только что отстреливался на ходу, оставили это и кинулись прочь вместе с остальными…

— Вперед в ту сторону!

Потом они увидели и наступавших, ничем по виду не отличавшихся от противника, которого только что обратили в бегство. Та же полевая форма российской императорской армии, те же полевые погоны на гимнастерках, те же офицеры впереди атакующих цепей. Абсолютно никакого различия меж сторонами…

— Если это гражданская, то совершенно не та, что мы знаем, — глухо произнес Зимин. — Смотрите, знамя…

— Да, вижу… — отозвался поручик.

Во второй шеренге атакующих шагал знаменосец, кажется, юнкер, держа высокое древко обеими руками. Над его головой развевался пробитый двумя пулями совершенно незнакомый штандарт, красное знамя с изображением поражающего дракона Георгия Победоносца, обрамленного венком из Георгиевской ленты.

— Вон там! — вскрикнул поручик.

— Я вижу…

Там на стене на высоте человеческого роста свисало закрепленное в металлической трубке столь же непонятное знамя — сине-бело-красное, в общем, знакомое, только на белой полосе, чуточку захватив синюю и красную, разместилась золотая императорская корона российских государей.

Пробегавший мимо усатый кряжистый унтер из атакующих, не останавливаясь, взмахнул винтовкой, ловко угодил прикладом по древку висевшего флага, переломил его пополам, сшиб, побежал дальше, энергичными взмахами руки и неслышными криками подбадривая солдат. Ясно, что для него этот флаг — насквозь вражеский.

Улица на короткое время опустела — потом на ней показались два генерала верхами, эскортируемые полудюжиной офицеров и небольшим конвоем, определенно уланским, судя по головным уборам. Обгоняя их, вдогонку атакующим цепям пронеслось не менее эскадрона тех же улан.

— Если это гражданская, то я о такой и не слыхивал… — сказал Зимин. — А это несомненно междоусобица: одни русские — часть против других, обе стороны в погонах… Август девятьсот девятого… Черт знает что… На год назад!

Никаких военных действий, но опять-таки ни единого офицера среди прохожих. Лица растерянные, ничуть не праздные, все откровенно торопятся, будто всех их до единого призывают сложные дела. На перекрестках воинские караулы в несколько солдат с унтером или младшим офицером, вон стоит станковый пулемет…

— Витрина!

Государь и самодержец Всероссийский Николай Александрович… Государыня Александра Федоровна… Вот это как раз знакомая картина… Но обстановка на улице неправильная насквозь. Ничего такого не случилось в августе восьмого года, чтобы на перекрестках встали военные патрули, а прохожие оказались в состоянии крайней тревоги.

— Кажется, что-то нащупываем… — сквозь зубы процедил Зимин. — Теперь «галоп» с шагом в сутки.

Дни проходят за днями — точнее, промелькивают в секунду — но на улице ничего особенно не меняется, те же патрули, разве что расположившиеся чуть иначе, та же спешащая публика…

Десятое… восьмое… пятое… Картина не меняется, больше всего это похоже не на военные действия, а на ожидание — вот только чего? Быть может, и не войны вовсе… — Стоп! Вот оно, кажется…

В отличие от первого августа, тридцать первого июля патрулей на улицах нет совершенно, одни городовые в количестве соответствующем мирному, спокойному времени. А вот офицеры на улицах есть — исключительно в качестве прохожих.

Но что-то несомненно произошло, люди на тротуарах ничуть не беспечны, на всех без исключения лицах даже не тревога, а какая-то подавленность, вон там, столпившись кучкой, что-то оживленно без тени веселости обсуждают прилично одетые господа, к ним присоединился офицер, сразу видно им не знакомый, и чуть подальше та же картина, и еще в паре мест…

— Сутки назад…

Вот она — совершеннейшая беззаботность! Ни тени напряженности, суетливости, тревоги…

— Витрина!

Государь Николай Александрович и государыня Александра Федоровна…

— Кажется, слегка проясняется, — сказал Зимин. — Что-то серьезное случилось то ли вечером тридцатого, то ли утром тридцать первого. После чего императорская чета, знакомая нам, исчезает, начинается полная непонятица…

— А если… — поручик замолчал.

— Что именно?

— Если… Если это какое-то террористическое покушение на венценосную чету… но там удавшееся? Я не буду сейчас обсуждать, чьих это рук дело, если рук… Было удачное покушение, погибли то ли государь с государыней, то ли один государь, но этого оказалось достаточно, чтобы… чтобы все пошло наперекосяк.

На сей раз Зимин задумался надолго, невидящим взглядом уставясь на застывшее перед ними тридцатое июля.

— Мысль, в общем, толковая, но верится плохо, — сказал он наконец. — Я все-таки лучше вас изучил то время. Безусловно, вы можете оказаться правы, а я, соответственно, ошибаюсь… Но все равно, мне представляется крайне сомнительным… В тот год общая ситуация еще не достигла столь уж критической точки, чтобы в восьмом году после гибели императора началась гражданская война… Ничуть не похоже. Существует четко прописанный закон о престолонаследии, где все изложено не хуже, чем в военных уставах. Власть предержащие лица и воинское командование не допустили бы.

— Я знаю меньше вашего, но общее представление имею… — произнес поручик с крайней осторожностью, тщательно подбирая слова, трудно было вслух говорить о таком даже после двух месяцев службы в батальоне. — В феврале семнадцатого государя свергли не социалисты и прочие революционеры, а, можно сказать, свои… Великий князь Николай Николаевич к тому времени питал нешуточные амбиции, не исключено, что уже в седьмом году он видел подходящий случай… Вот вам и схватка меж частями императорской армии, в которой обе стороны сохраняют прежнюю атрибутику, кроме знамен…

— Не спорю — правдоподобно. Вот только вашу версию мы пока что не в состоянии ни подтвердить, ни опровергнуть.

— Господин генерал… Быть может, мне следует отправиться не в тридцать восьмой, а в восьмой? Уж в этом-то времени я могу и с безупречными документами расхаживать, и знать многое наперед, будет легче…

— Эк, каким азартом у вас глаза загорелись… — хмыкнул генерал. — Вынужден отказать в подобной просьбе. Поскольку это получится лишняя трата времени. Вряд ли для сложившейся ситуации целесообразно посылать человека. Потратив часок-другой, мы и отсюда проследим судьбу императорской четы — а вот потом уже будем искать виновника изменений — я продолжаю верить, что конкретный злоумышленник все же есть… И это вас не освобождает от намеченной командировки: «Точка наблюдения» в здания проникать может, но вы же хорошо представляете, как долго и хлопотно будет с ее помощью разглядывать газеты в руках у читающих… А заглянуть в закрытые книги и свернутые карты она не может. Так что вам все же предстоит… Костюм вам закончат только к вечеру, так что у нас есть время все кропотливо обозреть. В общем, отставить. Нецелесообразно.

— Есть…

— До сих пор мы занимались исключительно Москвой, — сказал генерал деловито. — Тамошнее царство, как мы уже знаем, именуется Московским, но это вовсе не значит, что столица — Москва с вероятностью в сто процентов. Так что нужно посмотреть Петербург. Столица — как-никак. И до изменений именно там пребывала августейшая чета и, за редкими исключениями, вся фамилия… От печки будем плясать. Покажите нам Петербург. Сначала посмотрим, что он собой представляет летом тридцать восьмого года. Каюсь, из чистого любопытства хочется посмотреть, благо время позволяет… Давайте, Сергей Никанорыч…

— Куда именно? — спросил инженер равнодушным тоном опытного извозчика.

— Ну, пожалуй… Сначала посмотрим Зимний дворец со стороны улицы, потом перейдем на близлежащие проспекты… Давайте.


Глава II ГОСПОДА ПОРУЧИКИ НЕВЕДОМО ГДЕ | Стражи | Глава IV ДОЛИНА СМЕРТНОЙ ТЕНИ