home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава VIII

Охотники и дичь

Очень скоро высокая резная дверь бесшумно распахнулась — он это прекрасно видел от своего столика в гостиной. Элвиг пересекла покои энергичным шагом, остановилась перед ним, и поручик торопливо поднялся, следуя привычному этикету. Неизвестно, полагалось ли и здесь благородному господину вставать при появлении дамы, но получилось это чисто машинально.

Элвиг, полное впечатление, смотрела на него со скрытой насмешкой:

— Так-так-так… Я слышала, любезный Аркади, вам не по нраву пришлось прославленное дворцовое гостеприимство?

Почти не смутившись, поручик ответил:

— Слышали?

— Ну конечно, слышала, а как бы иначе я могла узнать? До умения видеть сквозь стены мы еще не дошли, — она продолжала безмятежно. — Здешние лакеи — все поголовно наши шпионы, вы же понимаете… Вот интересно, вы от полного гостеприимства отказались по причине высокой добродетели или вам нужно нечто особенное?

Поручик посмотрел на нее очень внимательно. Ошибки быть не могло: ее глаза лучились самой откровенной насмешкой. Ну да, конечно, та самая вольность нравов…

— Ни в чем особенном я не нуждаюсь, — сказал он сухо. — Просто… Просто… У нас столь утонченное гостеприимство не в обычае.

— Да что вы?! Ваш мир исполнен той самой высокой добродетели настолько, что вас наши обычаи ужасают?

— Ничего подобного, — подумав, сказал поручик. — У нас… В общем, у нас всякий сам о себе заботится.

— Но это же, должно быть, жутко неудобно и доставляет лишние хлопоты? — ее личико оставалось невинным, как у ангелочка, но глаза полны тех самых скачущих бесенят, которых подметил Маевский. — Почему вы стоите? Даже ваш суровый начальник отчего-то вскакивает, едва я появляюсь в комнате. Это обычай?

— Да, — сказал поручик. — Нельзя сидеть в присутствии дамы.

— Как интересно… А у нас вот ничего похожего нет. Только в присутствии императора сидеть нельзя, не во всех случаях, правда… — она уселась напротив, без всяких церемоний придвинула чистый бокал и наполнила его благоухающим вином. Поднесла к губам, резко отставила, посмотрела на поручика с наигранным испугом: — Ой… Я вас ничем не потрясла? Вдруг у вас дамам не положено пить вино в присутствии мужчины?

— Отчего же…

— Отрадно слышать, — она отпила половину, играя невесомым радужным бокалом, лукаво глянула в глаза: — Когда выпадет свободная от дел минутка, вы мне расскажете о ваших обычаях? Как у вас развлекаются благородные господа и дамы, как устраивают балы… ведь если у вас есть дворянство и монарх, не может же не быть балов и придворных увеселений?

— Ну разумеется, — сказал поручик. — Все есть… только, признаться по чести, мне никогда не доводилось бывать на придворных балах.

— Почему же так? Вы, несомненно, из благородных…

— Не удостоен пока что такой чести — быть при дворе.

— Понятно… Надеюсь, еще сделаете карьеру, учитывая важность вашей миссии и все, с ней связанное… Но ведь балы бывают не только придворные? Так что вы мне все расскажете: про балы, про охоты… — она прищурилась, — про то, как благородные кавалеры у вас ухаживают за благородными девицами…

— С чего прикажете начать? — спросил поручик, покоряясь судьбе.

Она вздохнула:

— Я же сказала: когда выпадет свободная минутка… Сейчас, к сожалению, нас с вами ждут неотложные дела. Кажется, мои шпионы напали на след ваших друзей… Или вы все же предпочитаете закончить вечер здесь, за вином из дворцовых подвалов? В таком случае не стану настаивать…

— Ну что вы, наоборот! — поручик отставил бокал.

— Я, конечно, могла бы справиться и сама… Но чует мое сердце, что вы все же подозреваете нас в исчезновении ваших друзей… если не вы сами, то уж ваше начальство наверняка. И потому нам бы хотелось, чтобы кто-то из вас сопровождал меня при расследовании и розыске. Мое начальство этому было бы только радо.

— Но мне следовало бы сообщить…

Элвиг улыбалась уже открыто:

— В отличие от вас, ваши спутники как раз воспользовались гостеприимством во всей его полноте… Так что было бы нетактичным им сейчас мешать. Все решено и обговорено, вы преспокойно можете отправиться со мной. Зачем терять время?

Она допила бокал, нетерпеливо встала. Поручик только сейчас обратил внимание, что на поясе у нее, справа и слева, висят два футляра из мягкой коричневой кожи с одинаковыми, тиснеными золотом, то ли гербами, то ли эмблемами. Более всего они походили на пистолетные кобуры — но гораздо более плоские, непривычного вида. С ходу невозможно и догадаться, что за оружие там укрыто…

Он медлил. Ему пришло в голову, что это неожиданное предложение может оказаться вульгарной ловушкой и за пределами дворца он очень быстро разделит судьбу пропавших сослуживцев, которых никогда не встречал и знал только по фотографическим карточкам. Гость из другого мира покинул дворец — и растворился в воздухе…

Но, с другой стороны, кто мешал одному из множества бесшумных, как мотыльки, лакеев накинуть ему на лицо тряпку с каким-нибудь дурманящим зельем? Так было бы гораздо проще… Или некий заговор все же не проник во дворец, и заговорщикам необходимо его выманить подальше? Будучи новичком в подобных интригах, трудно с ходу догадаться, как на самом деле обстоят дела… У него не было приказа соглашаться на подобные предложения — но не было и запрета…

— Вы чего-то боитесь? — ангельским голоском осведомилась Элвиг.

— С чего вы взяли? Глупости…

— Может быть, вы меня боитесь? — она восхитительно изображала простушку. — Я же вижу, что вы человек крайне добродетельный и, несомненно, серьезный, так что легкомысленная, взбалмошная девица вроде меня если и не пугает, то может не внушать доверия.

— Ну что вы, у меня и в мыслях подобного не было…

— Вот и прекрасно. Я, конечно, взбалмошное создание, но, могу вас заверить, на хорошем счету у начальства. Отнюдь не из-за родословной или пленительной внешности…

— Верю.

— Чему? — прищурилась Элвиг. — Тому, что я пленительна или тому, что я на хорошем счету?

— Всему сразу.

— Благородный Аркади, вы просто чудо! — воскликнула она с наигранным восхищением. — Вы галантный кавалер, смелый путешественник меж мирами, наверняка отважный охотник за цвергами. Я начинаю чувствовать себя перед вами девчонкой-простушкой. Меня нешуточная робость охватывает…

Ее глаза смеялись — красавица откровенно забавлялась. Поразмыслив, поручик пришел к выводу, что лучшей линией поведения будет — принимать ее такой, какая она есть, не конфузиться лишний раз, как гимназистка, не поддаваться на подначивания.

— Что вы узнали? — спросил он серьезно.

— Довольно интересные вещи, — девушка мгновенно перешла на насквозь деловой тон. — Обнаружился трактир, где ваши друзья проводили немало времени, — и вряд ли ради тамошнего скверного вина или кособоких служаночек с соломой в волосах — в той гостинице, где они поселились, вино не в пример лучше, как и девицы… И обнаружился человек, с которым они там встречались. Я, конечно, могу допросить его и сама, в одиночку, но вряд ли вы будете от этого в восторге…

— В таком случае, пойдемте, — сказал поручик. Он решился. Возможно, это было и безрассудно, но, с другой стороны, военный обязан проявлять инициативу. А риск, как известно — дело благородное…

Роскошные коридоры, по которым они шагали бок о бок, по-прежнему были пусты, разве что временами попадались смахивавшие на бесплотных духов лакеи. Он помнил дорогу — но Элвиг вдруг свернула в какой-то неприметный узенький коридорчик, выглядевший уже не так роскошно, повела его по узкой витой лестнице с коваными перилами. На ловушку это пока что все же не походило, они не спустились ниже уровня земли, так что о неких зловещих подземельях, с таким вкусом описанных в приключенческих романах, и речи не шло. Он мимоходом коснулся револьвера, оттягивавшего большой накладной карман камзола, и это придало уверенности.

В конце концов они оказались в тихом мощеном дворике, где лакеи держали под уздцы двух знакомых лошадей — каракового коня Элвиг и его гнедого. И снова о ловушке пока что и речи нет… Впрочем, это не означает, что можно ослабить бдительность…

Императорский дворец они покинули через те же ворота, в которые пару часов назад въехали. Он приготовился к очередной бешеной скачке, не разбирая дороги, но Элвиг на сей раз являла собою образец благонравия: и не думала гнать сломя голову, ехала едва ли не шагом. Так что у него была возможность присмотреться к окружающему.

Никаких таких особенных чудес или странностей на улицах не наблюдалось. Разве что в большом количестве разъезжали те самые самобеглые повозки, не производившие никакого шума, кроме как негромкого стука колес о мостовую. Кроме груженых, попадались еще другие, с рядами лавок, на которых сидела самая разнообразная публика, среди которой не усматривалось никого с непокрытой головой. Судя по их равнодушному виду, такие поездки вовсе не были в новинку. Бока повозок, перевозивших людей, были украшены непонятными надписями (надо полагать, это были попросту какие-то неизвестные ему названия то ли улиц, то ли местностей, отчего поручик и не мог их уразуметь, даже прекрасно читая здешнюю письменность). Ему пришло в голову, что это, вероятнее всего, нечто вроде здешних омнибусов. Еще он подумал, что подобные повозки как нельзя лучше подходили бы для перевозки солдат и военных грузов.

Все остальное, что он видел вокруг, не особенно и увлекало. Прохожие как прохожие, проезжие как проезжие, молодые и старые, нахмуренные и веселые, разве что одеты непривычно. Вывески, уличные торговцы, богатые кавалькады, городские стражники в красных камзолах и начищенных шлемах — судя по тому, что они никуда не спешили, а прохаживались по улицам и площадям то поодиночке, то парами, бросая по сторонам характерные лениво-бдительные взгляды, это именно что-то вроде полиции. Полиции здесь, сразу видно, многовато — ничего удивительного, впрочем, учитывая пребывание в городе императора…

Улица неожиданно оборвалась, вернее, вывела на обширнейшую площадь, где самобеглых повозок не наблюдалось, были только конные и пешие. А посередине…

Он невольно придержал коня — зрелище оказалось внушительное, особенно для сибирского провинциала, каковым он еще оставался.

Посреди площади зеленел невысокий холм с плоской вершиной, окаймленный оградой из черно-красного полированного камня, а на вершине холма вздымался не менее чем на сорокасаженную высоту исполинский змей, тоже каменный на вид (камень светло-коричневого цвета с алыми прожилками, отполирован так, что должен сверкать в лучах полуденного солнца, даже сейчас, вечером отсвечивает ясными бликами). Свернувшийся кольцом змей вздымал верхнюю часть туловища подобно разъяренной кобре (виденной на картинке в каком-то журнале), его оскаленная пасть обилием вовсе не змеиных зубов напоминала скорее драконью, по бокам торчали уши наподобие причудливых китайских вееров, лоб украшен зубчатым гребнем, зеленые глаза (размером не менее чем с мельничный жернов) с удивительным мастерством выполнены так, что остается впечатление дикой мощи и свирепости. Очень похоже, что они неведомо каким техническим достижением подсвечены изнутри.

Элвиг ехала прямо к исполинскому изваянию, и поручик поневоле держался рядом. Змей нависал, подавлял, промелькнули совершенно детские страхи, что он может вдруг ожить и шевельнуться. Теперь, вблизи, можно рассмотреть, что он весь покрыт мириадами мастерски выгравированных чешуек величиной с человеческую ладонь. Неимоверное количество труда и нешуточного мастерства вложено…

Элвиг остановила коня. Прижала ладони к вискам и щекам, склонила голову с невероятно серьезным, оцепеневшим лицом, и ее губы беззвучно зашевелились. Молитва это или что-то другое, поручик не мог определить — но лицо у девушки — именно лицо человека, вставшего на молитву. Он подметил, что все, кто проходил или проезжал мимо, точно так же прикладывали ладони к вискам, склоняли голову и что-то про себя произносили с потупленными глазами — разве что одни едва замедляли шаг, а другие оставались в таком положении надолго. Савельев так и сидел в седле, держа поводья, но никто ему ни разу не попенял за нерадивость, разве что иные поглядывали явно неодобрительно. Что ж, особого фанатизма не наблюдается…

— Поедемте, — сказала Элвиг. Ее лицо вновь стало обыкновенным, без тени молитвенной отрешенности. — Сейчас мы приедем в трактир. Там должен быть человек… Я сама им займусь, поскольку вы ничего в наших делах не понимаете, но неплохо будет, если вы время от времени станете мне подыгрывать.

— Как именно? — деловито спросил поручик.

— Если он начнет запираться и вилять, а он непременно начнет, знаю я эту публику, — держитесь соответственно: смотрите на него угрожающе, так, словно собираетесь сию минуту уши отрезать, припугните карами… Мы с вами представляем тайную полицию его величества, а он… в общем, мы его допрашиваем.

— Чем мне его пугать? Тюрьмой?

«Не может же оказаться так, чтобы здесь не существовало тюрем, — подумал он. — Всякая человеческая цивилизация тюрьмы ретиво воздвигает…»

— Прекрасно, вы быстро ухватываете суть, — одобрительно кивнула Элвиг. — Тюрьмой, казнью, высылкой в дикие степи… Ну, и пыточных дел мастерами, конечно. Что вы так смотрите? У вас нет пыточных?

— Давно уже, — признался поручик. — Лет сто как отменили.

— Что за глупости! — покачала головой Элвиг. — Угораздило же вас до этакой слюнявой доброты опуститься…

Но развивать эту тему она, к счастью, не стала. Направила коня в боковую улочку, внимательно присматриваясь к табличкам с названиями и номерами домов.

Сразу видно было, что они покинули барские кварталы города и оказались в здешних предместьях, населенных сплошь народом, обязанным покрывать голову. Никак нельзя сказать, что вокруг простираются грязь, нищета, трущобы, но улицы, хотя и чистые, стали заметно уже, дома в несколько этажей отчего-то сразу напоминают питерские доходные, не видно ни одного особняка, а верховые с непокрытыми головами попадаются крайне редко, и вид у таковых откровенно потрепанный, наподобие отечественных прокутившихся помещиков. Повозки исключительно грузовые — впрочем, и управлявшие ими, и прохожие крайне предупредительно относятся к парочке благородных всадников, шарахаясь с дороги без понукания, останавливая свои постукивающие колесами экипажи.

— Сюда, — показала плеткой Элвиг.

Они подъехали к одноэтажному унылого вида зданию без всяких архитектурных украшений, напоминавшему, скорее, солдатскую казарму. Свисавшие с карниза трубы для стока дождевой воды местами проржавели, окна первого этажа раза в два побольше размером, чем окна второго, над дверью укреплена изрядно облупившаяся вывеска, которую поручик прочитал без всякого труда: «УЮТНЫЙ УГОЛОК». Если это не искомый трактир, то неизвестно, какими уж трактиры и бывают…

Слева от входа вдоль тротуара протянулась длиннющая коновязь. Судя по ее размерам, хозяин был неисправимым оптимистом и надеялся, что его заведение будут целыми ватагами посещать благородные господа, — однако у коновязи привязаны лишь три четвероногих: понурившийся серенький конек, мало похожий на лихого скакуна, и через несколько больших медных колец от него еще два, серый и соловый, опять-таки непрезентабельного вида, по меркам того мира, что он покинул, то ли извозчичьи клячи, то ли мужицкие сивки-бурки. Если принять, что верхом здесь имеют право ездить только благородные (а судя по его наблюдениям, так оно и обстоит), хозяева этих одров благородством, может, и способны похвастать, а вот хорошим доходом — сомнительно…

Элвиг спешилась, и поручик последовал ее примеру. К ним тут же кинулся разбитной малый, несомненно, трактирный служка, с таким решительно-подобострастным видом, словно опасался, что столь многообещающие посетители внезапно передумают и вновь усядутся в седла. Кинулся привязывать коней, с туповатой, будто приклеенной улыбкой неся какую-то околесицу о невиданных яствах, потрясающих питиях, искуснейших поварах, проворнейших служанках, несказанном уюте и прочих, несомненно, насквозь вымышленных достоинствах заведения. Элвиг прошла мимо него, как мимо пустого места, только швырнула через плечо маленькую медную монетку, сцапанную конюхом на лету с невероятным проворством.

И тут же, словно из воздуха возникнув, рядом с ней объявился прилично, но неброско одетый субъект в черном колпаке, неприметный настолько, что, отведя на миг взгляд, уже не в силах эту физиономию вспомнить. Сделал какой-то знак, девушка чуть заметно кивнула, и неприметный будто растаял среди немногочисленных прохожих.

— Он здесь, — тихонько сказала Элвиг. Тщательно застегнула камзол почти доверху, так что ее загадочных кобур теперь не видно было.

— Как мне держаться? — так же тихо спросил поручик, охваченный охотничьим азартом.

— Естественно, — хмыкнула девушка. — Просто сопутствуйте, а там, сдается мне, и сами увидите, когда следует вступить. А если не сообразите, я дам знать…

Они вошли. Никакого такого особенного уюта, конечно же, не оказалось: просто-напросто длинное обширное помещение, где аккуратными рядами расположены десятка три массивных столов, из которых не занято и трети. Под потолком перекрещиваются массивные потемневшие балки, в глубине зала высокий, незажженный, явно старинной постройки камин, а рядом, за невысокой полукруглой стойкой восседает пузатый лысоватый субъект с продувной рожей типичнейшего кабатчика — уж их-то поручик насмотрелся изрядно, они везде, надо полагать, одинаковы…

Особым проворством служанок тоже не пахло: они не спеша прошли добрую половину зала (Элвиг уверенно направлялась к пустому столу рядом с камином), когда на них обратила внимание высокая костлявая тетка в синем платье, темном переднике и отороченном пожелтевшими кружевами чепце, глядя с таким видом, словно убеждена была, что вошедшие ей чудятся. Очевидно, признав в конце концов, что имеет дело с доподлинной явью, пригладила передник и направилась к ним, не особенно и торопясь.

Кабатчик опередил. С неожиданным проворством покинул свой наблюдательный пункт, обогнал служанку (мимоходом скорчив ей страшную рожу и бормотнув что-то порицающее), подбежал к ним и, прямо-таки приплясывая от услужливости, проводил к тому самому столику, точно так же, как конюх, расточая несказанные дифирамбы своему заведению, «которое изволили давеча посетить сам благородный младший церемониймейстер двора, не сойти мне с этого места»…

Элвиг держалась не то чтобы с надменностью — с выработанной столетиями отчужденностью благородной дамы, соизволившей лишь краешком глаза, краешком уха воспринимать такую недостойную мелочь, как трактирщик из предместья. Холодным тоном, не глядя на почтительно согнувшегося кабатчика, она что-то заказала. Как ни удивительно, но пыльная бутылка вина, оловянные стаканы и поднос с какими-то мелкими жареными птичками чуть покрупнее воробьев, нанизанными по три на оструганные деревянные палочки, были доставлены на их стол едва ли не молниеносно. Хозяин, принесший все, остался тут же и попытался было встрять с приятной беседой, но девушка бросила на него один лишь взгляд — и толстяк, как порывом ветра отброшенный, вернулся за стойку.

Элвиг плеснула в свою чарку — такое впечатление, чисто символически, — кивнула поручику:

— На какое-то время мы обычные посетители, которых сюда занесло неведомо по какому капризу… Пейте, если хотите… хотя после вина из дворцовых подвалов вас на это вряд ли хватит. Если проголодались, ешьте, это, конечно, не фазаны из императорских загонов, но никто ими пока что не отравился…

Поручик налил себе до половины — в чисто познавательных целях — пригубил. Оказалось, не так уж и скверно, дома приходилось отведывать вина и похуже. Хотя, конечно, она права — после императорских вин…

— Знаете, что самое смешное, благородный Аркади? — вполголоса произнесла Элвиг. — Очень может статься, он не врет, и младший церемониймейстер здесь действительно бывал. Есть у него такая склонность: болтаться по кабакам на окраинах, охотясь на кабацких девок… Зная его супругу, не стоит его упрекать… хотя мог бы выбирать и что-нибудь почище…

Поручик осматривался украдкой. Особого разгула, шума и уж тем более скандалов не наблюдалось, посетители вели себя довольно чинно. Впрочем, как это частенько в кабаках бывает, должно быть, не настало еще обычное время вечернего безобразия… Компания пожилых субъектов, напоминающих купцов средней руки, без запала обсуждающих какие-то свои скучные дела; гораздо более говорливые юнцы, этакие решившие шикануть подмастерья; скромно одетая парочка явных и несомненных влюбленных, пожирающая друг друга робко-вожделеющими взглядами; рослый, потрепанный жизнью усач, в одиночестве жадно расправлявшийся с жареной курицей (что-то в нем есть от отставного военного в мелких чинах); пара худых субъектов с непокрытыми головами, о чем-то оживленно толковавших за единственной бутылкой вина; лысый меланхолик, успевший изрядно набраться, печально уставившийся куда-то в пространство поверх полудюжины бутылок, явно уже опорожненных, настолько похожий на отечественного запившего чиновничка класса этак четырнадцатого, что поручик поневоле усмехнулся…

Он проследил за взглядом Элвиг. В дальнем углу помещался пожилой мужчина, невысокий, седой, с непокрытой головой, в коротком черном плаще поверх одежды, скрепленном на горле большой потускневшей бляхой, смахивавшей на некую геральдическую эмблему. Старательно работая ложкой, он, опустив глаза в миску, сосредоточенно расправлялся с каким-то кушаньем в густой подливке, временами отхлебывая из чарки.

Да, именно на него девушка бесцеремонно уставилась с этаким охотничьим прищуром, словно смотрела поверх изукрашенного арбалета или ружейного ствола…

Перехватив его взгляд, Элвиг оторвалась от лицезрения ничем не примечательного субъекта, спросила:

— Ну что, настроены выпить и есть?

— Как-то не особенно…

— Отлично, — кивнула она, усмехаясь. — Тогда займемся делом…

Встала, громко отодвинув тяжелый стул, расстегнула камзол, пошире его распахнула. Прошла к стойке (кабатчик вдруг изменился в лице и, бледнея, скорчился на своем стуле так, словно стремился стать как можно меньше ростом), оперлась на нее локтями и с безмятежным видом озирала зал. Негромко свистнула сквозь зубы — с большим мастерством, не хуже заядлого голубятника.

В зале что-то моментально и явственно изменилось. Первыми вскочили разгулявшиеся подмастерья и, торопливо швырнув на стол монетки, помчались к выходу с таким видом, словно опасались, что от них потребуют вернуться. Следом, оставив едва начатую курицу, последовал усач. С неожиданным проворством, свойственным скорее молодости, поднялись купцы. За ними испарилась влюбленная парочка, мгновенно протрезвевший пьянчуга с неприкрытым страхом на лице засеменил к выходу, почти не качаясь…

Одним словом, началось повальное бегство трактирных завсегдатаев. Поручик представления не имел, что в облике Элвиг было такого уж грозного, — но посетители вели себя так, будто превосходно это знали…

Элвиг вдруг форменным образом метнулась вперед, словно собравшаяся поднять с лежки птицу охотничья собака. Повернув голову, выразительным взглядом велела поручику следовать за ней, и он торопливо вскочил, на всякий случай держа руку поближе к карману с револьвером. Служанки с обалдевшими лицами прижались к стене, в зале остался только седой благородный в черном плаще, уже стоявший, торопливо распутывавший завязки кошелька…

— Э нет, почтенный мастер Балари! — процедила Элвиг, встав меж ним и дверью. — Куда это вы так спешите? Вам в ваши годы даже и не пристала такая прыть… Садитесь-ка обратно, давайте дружески побеседуем о всяких интересных вещах…

Седой уронил кошелек, глядя на девушку с нешуточным ужасом на лице. Не походило, чтобы он пустился прочь с заячьей прытью, — но поручик, решив принять некоторое участие в событиях, переместился к нему за спину и, словно заправский городовой, положил руку на плечо с самым грозным видом.

Судя по одобрительному взгляду Элвиг, он держался правильно. Девушка продолжала с ехидной расстановочкой:

— Поднимите кошелек, мастер Балари, а то еще забудете — вы, насколько я знаю, не настолько богаты, чтобы кошельками небрежно разбрасываться… Сядьте.

Седой прямо-таки рухнул в кресло, зашарил по полу рукой, не отводя от девушки панического взгляда, словно гипнотизируемая змеей незадачливая птичка.

— Вон там, левее, — безмятежно подсказала Элвиг. — Возле ножки стола… Ага.

На ощупь схватив кошелек, седой принялся совать его в карман, всякий раз промахиваясь, пока поручик ему любезно не помог. Он представления не имел, в чем тут дело, но, напустив на себя вид грозный и непреклонный, положив левую руку на эфес кинжала, стоял над оторопевшим старичком.

Рядом с Элвиг вдруг обнаружился бледный, сгорбившийся кабатчик, пролепетал:

— Госпожа моя, в моем заведении всегда все было в порядке, спросите хоть…

Надменно покосившись на него, девушка даже не прикрикнула, просто негромко произнесла:

— Цыц.

Часто, униженно кивая, кабатчик спиной вперед попятился к стойке, врезался в нее жирным задом, шарахнулся, юркнул на прежнее место. Служанки замерли статуями. Стояла тишина.

Непринужденно усевшись на тяжелый стул, кивком пригласив поручика последовать ее примеру, Элвиг заговорила бесстрастным, сухим, канцелярским голосом:

— Установлено: вашу лавку несколько раз посещали два молодых человека благородного сословия, чужеземцы. Вот подробное и точное описание их внешности и одежды (она ловко выдернула из-за бархатного обшлага туго свернутый бумажный листок, расправила на столе). Прочитайте, любезный мастер, вы в силу происхождения, а особенно рода занятий, умеете читать бегло и быстро.

Старичок, тяжко вздыхая, пробежал глазами написанное, придерживая края, чтобы листок не свернулся опять в трубочку. Поднял испуганные блеклые глаза:

— Да, я и не отпираюсь… Ко мне многие заходят, в том числе и благородные… Ну и что? В этом ничего предосудительного, привилегия мною выправлена пятнадцать лет назад, она в полном порядке…

Элвиг перегнулась к нему через стол, нехорошо прищурилась:

— Все бы ничего, но только эти молодые люди недавно исчезли самым загадочным образом. А поскольку они были гостями его величества и членами иностранного посольства, розыск, сами понимаете, ведется ретивейше… Вы оказались едва ли не последним, кто их видел, а может, и последним.

— Но послушайте… Не думаете же вы, что я, подобно тем кабатчикам из страшных сказок, режу покупателей и зарываю в подвале, чтобы завладеть их кошельками?

— Да куда уж вам, — безмятежно сказала Элвиг, — кишка тонка, простите на худом слове… И все равно, вы были последним их видевшим.

— Почему вы так решили?

— Женская интуиция, — отрезала Элвиг. — И некоторый опыт в такого рода делах. У меня есть сильные подозрения, что именно в вашей лавке они оказались вовлечены в нечто такое, что привело к их бесследному исчезновению. Есть печальные примеры. Я не о вас, но вы должны знать, давненько занимаетесь ремеслом антиквария. И наверняка помните, чем это кончалось для виновников. Сейчас будет еще хуже, учитывая вышеизложенные обстоятельства… Не правда ли? — она посмотрела на поручика.

Тот, приосанившись и напустив на себя грозный вид, произнес угрожающе:

— Вы и не представляете, милейший, насколько хуже…

— Господа мои, но я ни сном ни духом…

Элвиг резко отодвинула стул, вскочила:

— Я вас не намерена уламывать, будто бравый солдат деревенскую девчонку. Поговорим в другом месте. Ну, что вы стоите? Благородный Аркади, помогите старому человеку подняться, у него больные ноги… хотя еще вчера он, как угорелый, носился по городу, потому что подвернулась выгодная сделка…

Поручик, не испытывавший к этому субъекту ни малейшего сочувствия, прямо-таки выдернул его из-за стола и бесцеремонно подтолкнул к выходу. Старичок оцепенело двинулся к двери на подгибавшихся ногах. Рядом вновь возник хозяин, уставился трагическим взором. Не останавливаясь, Элвиг достала из кошелька на поясе две большие золотые монеты и швырнула их назад через плечо. Поручик не видел, как именно хозяин ухитрился их поймать на лету, сразу две — но стука упавших на пол монет не последовало.

— Помогите почтенному старцу сесть в седло, — сказала Элвиг. Поручик помог трясущемуся персонажу вскарабкаться на того самого неказистого серого конька. Подумал мельком: несмотря на абсолютную неопытность в сыскном деле, есть сильные подозрения, что арест можно было произвести не так картинно, гораздо более буднично, не устраивая спектакля и не полоша окружающих. Прекрасной Элвиг, надо полагать, свойственна этакая гусарская лихость в поступках, откровенное позерство. Ну, в конце концов, она тут у себя дома…

— Поехали.

— К-куда? — пробормотал старичок.

— Не тряситесь вы так, — фыркнула Элвиг. — Не в пыточную. В вашу лавку. Пыточная от вас все равно не убежит… Ну?

Старичок тронул коня. Поручик ехал за ним без особой бдительности — вряд ли, даже вздумай этот субъект спасаться бегством, его Росинант сможет уйти от их великолепных скакунов…

Ехали не так уж долго — свернули за угол, миновали пару коротких кварталов, остановились перед длинным зданием обшарпанного вида, чей фасад украшали протянувшиеся сплошной лентой разномастные вывески — и под каждой входная дверь. Иные легко поддавались разгадке («портной такой-то», «первосортная конская упряжь этакого», «кондитерские изыски сякие-то»), иные названия, то пышные, то простецкие, могли относиться к чему угодно.

Остановили коней у двери под вывеской «Антикварий», привязали их к большим кольцам в стене. Старичок, побуждаемый грозным взглядом Элвиг, достал большущий ключ с причудливой бородкой и долго пытался попасть им в замок. В конце концов девушка ключ у него отобрала и в два счета справилась с огромным замком. Уже входя внутрь, поручик оглянулся. У входа с видом людей, обосновавшихся здесь надолго, расположились сразу четверо неприметнейших типов. Был ли среди них тот, что подходил у трактира, определить не удалось, они все были на одно лицо.

Он вошел последним. Оказался в обширном помещении, заваленном, увешанном и уставленном всевозможной дребеденью: кресла с облупившейся позолотой и продранной, некогда роскошной обивкой, тронутые ржавчиной разнообразные клинки, потемневшие картины, ряды монет в пыльных стеклянных ящиках, птичьи чучела, расписная посуда, вовсе уж непонятные безделушки…

— Располагайтесь, — с хозяйским видом пригласила его Элвиг и первой уселась в ветхое кресло, предварительно покачав его и убедившись, что оно под ней не развалится.

Точно так же исследовав соседнее, поручик уселся. Старикан остался стоять посреди лавки с печальным видом человека, ожидавшего от жизни самого худшего.

— Хлам, не правда ли, благородный Аркади? — усмехнулась Элвиг. — Но не торопитесь с выводами. Я-то изучила господ антиквариев. Самое ценное прячется где-нибудь в задней комнатке для постоянных покупателей… а еще потому, что частенько как продажа, так и покупка некоторых вещей преследуется законом самым суровым образом… Теперь понимаете, любезный мастер, почему я решила поговорить именно здесь? Мы — скромные служители закона, произвола допускать не должны. Поэтому, если вы сию же минуту не расскажете все, что меня интересует, я попросту велю своим людям кликнуть квартальных Бдящих. Они перевернут лавку вверх дном и, голову можно прозакладывать, найдут немало такого, за что вы немедленно отправитесь в подвалы замка Карманталь… а там, сами понимаете, неуютно. И уж там-то из вас быстренько все вытряхнут, вот только вам будет очень больно… — она пристукнула ладонью по вычурному поручню, отчего поднялась пыль. — Хватит! Либо бы начнете петь не хуже теноров Императорской оперы, либо я посылаю за квартальными… Ну?

— А если… — дрожащим голосом выговорил старичок.

— А если будете со мной откровенны, то я, клянусь своим гербом и милостью Великого Змея, забуду о вас, едва выйдя отсюда. Ну?

— Я им и в самом деле кое-что продал…

— Что?

— Карту… Старинную… Это дозволено…

— Смотря что это за карты… — вкрадчиво протянула Элвиг. — Вы же прекрасно знаете, как с этим обстоит… Что за карта?

— Обыкновенная карта отрогов Филаперского хребта в той области, где расположены Семь Излучин… — он набрал побольше воздуха в грудь и с видом человека, очертя голову сигающего в ледяную воду, выпалил, зажмурившись: — Вы дали слово… Там был отмечен Черный Город, город цвергов… Тем именно значком, каким еще со времен короля Роберо как раз и отмечались на картах Черные Города… И все, одна-единственная карта…

Какое-то время Элвиг молчала. Поручик видел, что она поражена не на шутку.

— Так-так-так… — произнесла наконец девушка. — Всего-то навсего одну-единственную карту… Вы, конечно же, прекрасно помните, куда следует немедленно представлять любые карты, на которых значатся Черные Города. Вот только официальное вознаграждение персонам вроде вас кажется маленьким, и вы стараетесь заработать побольше, прекрасно зная, что за это полагается. Ловят вас, ловят, казнят, а вы по-прежнему надеетесь, что пронесет…

— Госпожа моя, вы дали слово… — пролепетал старичок и опустился в заскрипевшее, зашатавшееся кресло с таким видом, словно ноги у него отнялись окончательно.

— Я свое слово всегда держу. Где вы ее раздобыли? Или она была не одна?

— Одна-единственная, клянусь чем угодно. Больше там не нашлось ничего предосудительного. Я ее купил совсем недавно, вовсе не умышленно, ничуть не подозревая, что там…

— И как такое может быть?

— Да очень просто. Как частенько случается. Скончался благородный барон Савари, наследство получили два племянника откуда-то с юга. Типичные провинциальные дворянчики, если что и прочитавшие в жизни, так это наставления по псовой охоте и сборники скабрезных историй. Богатая библиотека барона их не интересовала совершенно, и они сразу же бросились ее распродавать. Полки за бесценок сбыли мебельщикам, книги ради быстроты предлагали не по штучке, а целыми лиардами, — он выставил перед собой обе руки, изобразив какую-то местную меру длины поболее аршина. — Рукописи и прочие бумаги — завязанными мешками. Конечно же, слетелись книготорговцы и антикварии: порой именно на такой распродаже удается приобрести немало ценного. Мне как раз и достался мешок с бумагами. Ничего особо любопытного там не сыскалось — так, пустячки, способные принести небольшую прибыль. Но одна карта… Я столько лет занимаюсь сим ремеслом, так что моментально узнал значок, каким со старинных времен принято изображать Черные Города… Те молодые господа, о которых вы говорите, именно ее и купили. За сто лоренсов.

— Ну вы и обирала… — усмехнулась Элвиг.

Старикан с неким достоинством, словно забыв на миг, в каком положении пребывает, наставительно сказал:

— Вот уж простите! Обычная цена за подобный раритет, иной беззастенчивый торговец содрал бы и побольше… — он спохватился, охнул, сгорбился: — Госпожа моя, одна-единственная карта… Эти молодые люди отсчитали деньги, ушли, и я их никогда более не видел, клянусь…

— И все?

— А что могло быть еще?

— Ах вы старый прохвост… — сказала Элвиг беззлобно, даже с некоторым восхищением, — и какой же дурочкой вы меня считаете…

— Но я вовсе не…

— Считаете, а как же, — улыбнулась девушка. — Нарисовали картинку из полуправды и думаете, пронесет… Возможно, я бы вам и поверила, зайди речь о здешних. Но эти люди, как уже упоминалось, были чужестранцами, почти не разбиравшимися в наших делах, прожившими в городе всего ничего… Откуда они знали, что именно к вам следует обращаться за таким товаром? Беззаботно шагали мимо, увидели вашу вывеску, зашли и небрежно спросили: «Хозяин, а не найдется ли у вас карт с Черными Городами?» Вы столь же небрежно ответствовали: «А как же, господа мои, вот как раз одна завалялась, и если у вас сыщется в кошельке сто лоренсов…» Прикажете верить в такой вздор? Даже если предположить, что именно такое чудо и стряслось… Ни один прожженный антикварий не продаст этакого товара незнакомцам с улицы. Побоится. И правильно сделает. Чересчур легко нарваться на сыщика и угодить в замок Карманталь, откуда за такие прегрешения выходят только на эшафот, если вообще выходят. Не стоит оно ни ста лоренсов, ни даже тысячи. Вы, старый пройдоха, это прекрасно понимаете. Что отсюда проистекает? Да один-единственный ответ: был кто-то еще. Кто-то, кому вы доверяете — как и тем, кого он рекомендует. Я уже достаточно долго занимаюсь сыском, чтобы разбираться в таких вещах. И прекрасно знаю, как у вас принято. Кто-то их привел. Кто?

— Он меня убьет…

В полутемной комнате словно сверкнула молния: это Элвиг неуловимым движением выхватила кинжал, наклонилась вперед, и длинное блестящее лезвие, украшенное затейливой золотой чеканкой, коснулось застежки плаща. Старичок вжался в спинку кресла — единственное, что он оказался в состоянии сделать.

— Не сомневаюсь, что наш таинственный некто способен с вами именно так поступить, — процедила Элвиг. — Ремесло у вас затейливое, люди в нем порой замешаны серьезные и беззастенчивые, способные переступить через труп, как через бревно. Сколько ваших собратьев по торговле тихонечко, в уединении расстались с жизнью, я примерно знаю. Только вот ведь что… Он, может быть, вас и убьет. Но уж я-то убью вас наверняка. Я не буду заморачиваться официальными процедурами. Пару раз всажу в вас клинок. В брюхо. Вы будете умирать на этом грязном полу долго, мучительно, совершенно нелепо… В конце-то концов, я знаю теперь, в каком направлении пуститься. Мои люди вывернут город наизнанку. Мы его обязательно найдем, вот только вас это не воскресит. И еще. Если вы мне его отдадите, он уже никого и никогда не сможет убить, опять-таки клянусь всем святым. Не будет у него такой возможности в замке Карманталь… — она сверкающим жалом клинка коснулась сначала груди, потом шеи съежившегося в кресле старичка, заставляя его пережить лютый ужас. — Или вы сомневаетесь в моих клятвах? А, быть может, сомневаетесь, что у меня хватит решимости воткнуть клинок вам в брюхо? Зря вы так обо мне думаете… Хватит.

«И точно, хватит», — подумал поручик, глядя на ее прекрасное лицо, ставшее сейчас холодно-жестоким. Поймав ее беглый взгляд, подхватил:

— Вам что, хочется умирать в этой грязи и пыли?

Ни малейшей жалости он не чувствовал: старикашка, пусть и косвенным образом, был причастен к исчезновению двух его сослуживцев, а потому и не стоил ни жалости, ни доброго обращения. Ни капельки.

И хмуро добавил, нисколечко не лицедействуя:

— Думается мне, нужно обязательно закрыть лавку на замок. А то еще выползет на улицу, сердобольные прохожие лекаря кликнут…

— Пожалуй, — кивнула Элвиг, — чтобы наверняка. А то и огоньку подложить перед уходом… Ну, любезный мастер, решайте быстрее, уже вечереет, и мне нужно успеть к другим, которые будут более словоохотливы…

Жало клинка вновь замаячило в опасной близости от стариковского горла с набухшими жилами. Зажмурившись, от тихонько проговорил:

— Благородный Сторри…

— То есть надо понимать, Красавчик Сторри? — спросила Элвиг. — Что-то я не слышала, чтобы появлялся еще один все с тем же имечком. Очень благонравное семейство, хотя и бедноватое, он в роду один такой…

— Он самый. Сторри их ко мне и привел, иначе бы я, конечно, не связывался…

— Значит, он вернулся в город? Где обосновался? Не может быть, чтобы он вам не оставил адреса, вы столько лет плодотворно сотрудничали…

— Он в «Золотом гербе». По крайней мере, был там вчера… — у него вырвался страдальческий вопль: — И больше я ничего не знаю! Хоть убейте! Старый знакомый, которому можно всецело доверять, привел покупателей, я продал карту… И все!

— Пожалуй, вы не врете, — кивнула Элвиг, медленно убирая оружие в ножны. — Для более хитрых делишек вы трусоваты… Ну что же, позвольте откланяться. Не сомневаюсь, у вас достаточно ума, чтобы не бежать к Сторри. Единственная благодарность, какую вы от него получите, — нож в сердце…

— Сам знаю, — угрюмо бросил антикварий.

— Вот и прекрасно, — она гибко встала. — Пойдемте. Аркади.

На улице она сразу же направилась к своим неприметным подручным и тихонько принялась что-то обсуждать. Поручик деликатно стоял в сторонке. Его подозрения уже рассеялись: ловушкой и не пахло, на его глазах разворачивалась самая настоящая сыскная работа. А считать все происшедшее устроенной специально для него инсценировкой — уже паранойя чистейшей воды. Перед человеком, которого собрались вульгарно похитить, никто не стал бы разыгрывать сложных спектаклей…

Элвиг вернулась, взмыла в седло:

— Ну, все, можно ехать. Даже не торопясь, чтобы у моих людей было время кое-что разнюхать. Значит, Сторри… Ну, ничего удивительного.

— Кто это? Тоже антикварий?

— В своем роде, — усмехнулась Элвиг. — Давно уже, с юношеских лет, подался в Вольные Старьевщики. К обыкновенным старьевщикам это не имеет никакого отношения — у нас так называют тех, кто странствует по восточным равнинам и по горам. Места дикие и в отдалении от Великого Тракта совершенно безлюдные, но поживиться там есть чем. Золотые россыпи, «горный воск» — всякие полудрагоценные камни, которые охотно скупают ювелиры. Но это — удел тех, кто летает невысоко, а благородный Сторри принадлежит к тамошней аристократии, которая промышляет вещами поинтереснее — мертвыми городами.

— Черными Городами?

— Нет, это разные вещи. Там, на востоке, на огромных пространствах раскидано немало мертвых городов, иные же ушли под землю, иные, развалившиеся, так и стоят в степях или в горах. Города наших предшественников, тех, кто здесь обитал полтысячи лет назад, когда мы сюда прилетели (эта фраза поручика крайне заинтриговала, но он решил пока что не просить подробных объяснений). В те времена была большая война, переселения народов, нашествия кочевников… Конечно, занятие не для неженок и трусов: дикие звери, всевозможные хищники, кентавры, негде раздобыть провизию, а то и воду. В более отдаленных областях к тому же появляются конкуренты из восточных царств, а то и кочевники забредают. Да и собратья по ремеслу порой не прочь подстеречь удачливых добытчиков… Если повезет, из мертвых городов можно принести немало интересного. От всякого хлама, за который ученые тем не менее кое-что платят, до драгоценностей, которые можно продать быстро и выгодно. Власти на них, в общем, смотрят сквозь пальцы — Вольные Старьевщики бродят по землям, не входящим в империю, а то, что они приносят, нехороших сюрпризов в себе не таит. Совсем другое дело — заброшенные города цвергов, Черные Города… Вот там попадаются вещички, от которых порой приключается немало скверного…

— Но ваши старьевщики все же и туда проникают?

— Вы знали или догадались?

— Догадываюсь, — сказал поручик, вспомнив клятых бугровщиков. — такова уж человеческая природа…

— Вот именно. Самые отчаянные ищут и Черные Города, а получив о них сведения, пускаются в дорогу. И вот тут уже становятся нашими гостями. Давным-давно изданы строжайшие указы: все добытое в Черных Городах, а также старинные карты, где указаны таковые, следует немедленно сдавать властям — за вознаграждение, не даром. Но, как вы точно подметили, такова уж человеческая природа… Есть любители, способные заплатить гораздо больше, чем власти. Дальнейшее, полагаю, объяснений не требует?

— Да, все и так понятно, — сказал поручик. — Потаенная торговля, несмотря на тяжелые кары… Значит, и ваш Сторри — из этих?

— До сих пор он вроде бы обходил стороной и Черные Города, и все, что с ними связано. Но мало ли какие метаморфозы с людьми происходят, тем более если они занимаются столь занятным ремеслом… — Элвиг задумчиво помолчала. — Припрем к стене и порасспрашиваем, куда он денется. Если только не отправился в очередные странствия…

Дальше они ехали молча. Уже совсем стемнело, и повсюду на столбах зажглись фонари — молочно-белые шары, распространявшие довольно яркий свет, вполне, может быть, что и электрический. Они снова вернулись в богатые кварталы: ухоженные парки с мощеными дорожками, залитые разноцветными огнями лодки на реке, богато иллюминированные дворцы и особняки, конные статуи на больших лужайках, почти полное отсутствие на тротуарах людей с непокрытыми головами…

— Ну разумеется, «Золотой герб», — хмыкнула Элвиг, — одна из лучших гостиниц города. Красавчик, хотя ему и закрыт доступ в добрую половину приличных домов, все же из благородного сословия не изгнан и любит пожить на широкую ногу. Коли уж он в «Золотом гербе», значит, при деньгах и есть надежда, что он в ближайшее время столицу покидать не намерен… Все, мы приехали.

Она показала плеткой на огромное здание, вполне достойное того, чтобы именоваться дворцом: высокая крыша с длинным рядом статуй по карнизу, стрельчатые окна, многоцветный витраж над главным входом с колоннадой, затейливые балконы, каменные орнаменты по стенам, приятная музыка, напоминающая клавесинную…

Уступив дорогу золоченой карете четверкой, они въехали на обширный двор, обнесенный ажурной решеткой, Элвиг остановила коня в темном уголке, куда не падал свет из высоких окон. К ней тут же подскочили две неприметные фигуры, девушка склонилась с седла, после коротких переговоров шепотом один из неприметных направился к парадному входу, другой отодвинулся куда-то к забору и пропал с глаз.

— Нам, положительно, везет, — весело сказала Элвиг. — Благородный господин Сторри в ближайшие дни не собирается съезжать из гостиницы. Правда, сейчас его здесь нет. Отправился веселиться, а значит, вернется за полночь, если не под утро. Можно, конечно, поставить на ноги всех городских Бдящих, но они все равно до утра провозятся, обходя все веселые местечки, где благородный господин при деньгах может развлекаться… У меня родилась великолепная идея. Мы снимем комнаты в гостинице, дождемся, когда он заявится, и поговорим по душам… Попадет прямо в руки, усталый, расслабившийся, не ожидающий подвоха… Что думаете?

— Вам, конечно, виднее… — осторожно сказал поручик. — Но мне бы следовало доложиться начальству…

— В чем загвоздка? — пожала плечами Элвиг. — Это можно сделать прямо из комнат.

— Ах да… Эти ваши зеркала? Значит, это действует не только во дворце?

— Это действует даже меж континентами, — сказала Элвиг буднично, как о чем-то несущественном. — Идемте?

Поручик слез с коня. Появились лакеи в вишневых ливреях и проворно приняли у них поводья. Они направились к парадному входу. Музыка зазвучала громче. Должно быть, все уже было решено неприметными — потому что к ним без единого вопроса, расточая поклоны и улыбки, направился осанистый ливрейный служитель, явно повыше рангом, нежели лакеи — не зря у него на плечах красовались какие-то золотые орнаменты — и, почтительно прижав к сердцу левую руку, повел к широкой лестнице. Роскошь повсюду царила несказанная, но после императорского дворца, которому эти нумера и в подметки не годились, поручик чувствовал себя гораздо более уверенно. Пока они чинно поднимались на третий этаж и шли по широкому коридору, навстречу несколько раз попадались благородные господа, в том числе и женщины. Вот, значит, как выглядит здесь сугубо женская одежда — пышные юбки, расшитые золотом и самоцветами корсажи, довольно смело декольтированные, оставлявшие обнаженными руки и плечи, сияние драгоценностей, белоснежные пышные кружева… Как подметил поручик, встречные смотрели на мужское платье Элвиг без малейшего удивления, следовательно, никаких нарушений здешнего этикета тут не было.

Раззолоченный метрдотель или как его там с поклоном распахнул перед ними резную дверь и остался снаружи. Оказавшись в роскошной прихожей, Элвиг непринужденно сняла пояс с кобурами, перевязь с кинжалом, швырнула на золоченый столик в углу:

— Снимайте оружие, благородный Аркади, и располагайтесь без церемоний. Спешить некуда, мы можем отдохнуть, а ужин скоро принесут… Вы хотите, не откладывая, связаться с вашим начальством?

— Да, если возможно…

— Сразу видно, что вы крайне дисциплинированный, — смешливо покосилась на него Элвиг. — А вот у меня с дисциплиной обстоит не лучшим образом, за что я регулярно подвергаюсь разносам… Идемте.

За дверью справа оказалась небольшая уютная гостиная со столом и креслами посередине, мягким диваном и столиком, на котором красовалась в точности такая же пара «зеркал», как в императорском дворце — большим и маленьким, в таких же вычурных рамах, с металлическими досками, покрытыми квадратиками с цифрами и буквами. Элвиг ловко, привычно, пробежалась по ним пальцами в драгоценных перстнях, и зеркало осветилось изнутри. На сей раз поручик уже не отшатнулся, когда оттуда, как живой, разве что размером наполовину меньше от настоящего, глянул полковник Стахеев — в расстегнутом мундире, с видом домашним и умиротворенным, настолько, что поручика вновь посетили игривые мысли касаемо досуга отца-командира. Интересно, состоит ли он в супружестве?

Элвиг деликатно вышла, плотно прикрыв дверь. Поручик кратко изложил обстановку, в детали не вдавался, просто упомянул о некоторых успехах, а потом про то, что по служебной необходимости вынужден ночевать в гостинице.

— Ну разумеется, Аркадий Петрович, — ничуть не удивившись, сказал Стахеев. — Тут для вас все равно нет неотложных дел. Хвалю. Получается, что вы один из нас заняты служебными надобностями, а мы прохлаждаемся… Разумеется, оставайтесь.

И зеркало погасло, превратившись в овал матового стекла. Поручик встал, приотворил дверь. Элвиг глянула вопросительно.

— Я вот что сейчас подумал… — сказал он чуть смущенно. — Это мои комнаты или ваши? Нужно же как-то устраиваться…

Глядя на него со слегка загадочным выражением, Элвиг чуть заметно улыбнулась:

— Так получилось, что это наши комнаты. Гостиница переполнена, скоро будет большой бал, и все имеющие доступ ко двору съехались заранее. Вас что-то напрягает? Успокойтесь, моя репутация от этого ничуть не пострадает, а уж ваша тем более… Ничего, здесь столько помещений, что мы можем разместиться, не мешая друг другу… но надеюсь, вы все же не откажетесь отужинать вместе?

— Ну разумеется, — сказал он вежливо.

— Вот и прекрасно. А то я уже испугалась, что по вашему этикету вам так же недозволительно ужинать наедине с дамой, как и сидеть в ее присутствии… Я вас покину ненадолго, нужно же переодеться к ужину, мужчин это не обязывает, а вот женщина никак не может весь день проходить в одном и том же наряде. Чем бы вас занять, чтобы вы не скучали? Ну да…

Она прошла к столику с зеркалами, уверенно нажала там что-то, смешливо оглянулась на поручика и вышла. Вспыхнуло большое зеркало, полилось разноцветное сияние, послышалась простенькая приятная музыка, показались человеческие фигурки. Поручик подошел поближе, присмотрелся и замер в нешуточном смущении.

Полное впечатление, что он наблюдал за театральным представлением — откуда-нибудь с галерки. Зрелище выглядело невероятно реальным. На круглой сцене, как-то так хитро освещенной разноцветными лучами света, кружились в танце женские фигуры, под эту самую музыку, приятную и незамысловатую, уж безусловно сочиненную не местным Бетховеном. Изящно они танцевали, ничего не скажешь, грациозно, с нешуточным мастерством, вот только эти очаровательные танцовщицы оказались крайне скудно одеты, вокруг безукоризненных тел развевались скудные полосочки чего-то насквозь прозрачного, просвечивавшего, ничего практически не скрывавшего. Для поручика такое зрелище оказалось решительно в новинку, и он столбом застыл на месте, обуреваемый прямо противоположными чувствами: и глаз отвести не мог, и сгорал со стыда, что его сейчас кто-нибудь застанет за таким занятием. Хороши же зрелища… Но ведь красиво до чего… А уж девушки… Вот Маевский, тот на его месте вряд ли чувствовал бы стыд и конфуз…

Дверь бесшумно отворилась, и он шарахнулся в сторону. Это оказалась вереница лакеев, торжественно вносивших блюда, подносы, бутылки, приборы. Вышколенно не обращая на поручика внимания, словно его здесь и не имелось вовсе, они прошествовали к столу и принялись над ним хлопотать. Поручик зачем-то машинально сосчитал их: пятеро… В зеркале продолжали свой безмятежный танец почти обнаженные прелестницы, словно окутанные невесомыми прозрачными облачками диковинной материи, похожей больше на дым или легчайшее мягкое стекло. Поручик представления не имел, как сделать, чтобы зеркало погасло, в некоторой растерянности он, притворяясь, будто никакого зрелища и нет вовсе, отступил к стене, уселся на кстати подвернувшийся диван, демонстративно уставился в другую сторону. Лакеи работали сноровисто и бесшумно, стол вскоре оказался полностью сервирован словно бы сам по себе, скатертью-самобранкой — и услужающие попятились к двери с поклонами, а там и вовсе сгинули. Воровато покосившись на захлопнувшуюся дверь, поручик вновь уставился в зеркало, его притягивали не столько бесстыжие девицы, сколько красота и необычность зрелища. Надо полагать, здесь такое было обыденностью, открытой для всеобщего обозрения, — н-да, цивилизация… Чудесный, невиданный прибор — и такое вот именно зрелище…

— Я вижу, вам нравится?

Поручик привычно вскочил — и вновь испытал определенное потрясение. Элвиг, беззаботно улыбаясь, стояла в дверях, и вместо привычного уже наряда на ней красовалось платье нежно-изумрудного цвета, удивительно подходившее к ее глазам. Но что это было за платье! Полностью закрытое, с пышными рукавами и подолом до пола — однако как-то так хитро скроенное (да и шитое из неведомой тончайшей ткани), что при каждом шаге девушки оно, ничуть не прозрачное, обрисовывало тело так, что если бы она оказалась полностью нагой, это, право, выглядело бы пристойнее. Поручик почувствовал себя подобием жалкого пехотного взвода, взятого в кольцо нешуточными силами неприятеля так, что бегство немыслимо, а баталия нереальна. Моментально вспомнил о здешнем цветке, чье маленькое золотое изображение по-прежнему красовалось у него на отвороте камзола, о напутствиях полковника, об интересах дела. Походило на то, что он увяз с головой и уже не выбраться. Самое печальное, что особого внутреннего протеста он, вопреки ожиданиям, не испытывал…

Элвиг непринужденно прошла к столу, опустилась в кресло. В ее голосе звучала не особенно и скрываемая легкая насмешка:

— Неужели вам такое зрелище в новинку? У вас что, ничего подобного нет? У вас уши красные, благородный Аркади… Ну хорошо, хорошо, я сейчас уберу, чтобы вас не конфузить… — она приблизилась к столику, сделала что-то, отчего зеркало погасло, вернулась за стол. — Садитесь. Уж не хотите ли вы сказать, что и ужин подобный вам в новинку?

— Вот здесь — ничего подобного, — почти обыкновенным светским тоном ответил поручик, усаживаясь. — Ужины с дамами и у нас случаются. Но таких аппаратов и таких зрелищ, действительно, нет…

— Что я наделала… — с притворным сокрушением вздохнула Элвиг. — Невольно смутила вашу непорочную душу…

— Вам доставляет удовольствие надо мной подсмеиваться?

— Ну что вы, вовсе нет, — сказала Элвиг. — Просто… должна же я быть ветреной, как подобает благородной девице? Я, честное слово, и подумать не могла, что у вас ничего подобного нет… Кто бы мог знать… Но ведь не может же так быть, чтобы у вас не было и всего остального? Дамы и кавалеры, галантные ухаживания, серенады, дуэли, букеты в окно, романтика и безумства…

— Это-то все есть, конечно, — сказал поручик. — Кроме дуэлей.

Ее брови взлетели в непритворном изумлении:

— Как же вы ухитряетесь обходиться без дуэлей? Это ведь решительно невозможно…

— Как-то обходимся.

— Но это, должно быть, невероятно скучно?

— Пожалуй, — сказал поручик, — нет, втихомолку, конечно… Иногда случается.

— Все равно, так жить скучно…

— Пожалуй, — повторил он.

Признаться по совести, ему, как и многим другим молодым офицерам, приходилось всерьез сожалеть, что времена нынче не те. Славно было бы, схватившись с каким-нибудь негодяем, совершенно открыто, на людях, не имея к тому никаких запретов, выхватить саблю и холодно бросить: «Встаньте в позицию, вы, подонок!» Наглецов и подлецов, право же, изрядно бы поубавилось и уж пришлось бы таковым взвешивать каждое слово…

— Вы мне потом расскажете, как у вас обстоит? — с живейшим интересом спросила Элвиг. — Как ухаживают, прельщают, как при этом при всем ухитряются разрешать сложные дела при отсутствии дуэлей…

— Обязательно, — сказал он светски.

— И, разумеется, о модах… впрочем, мужчину об этом вдумчиво расспрашивать бесполезно, я усвоила на опыте… Как вам нравится мое платье?

— Оно великолепно.

— Отчего же вы избегаете на меня смотреть? Снова какое-нибудь нарушение вашего этикета?

— Нет, что вы…

— Тогда почему вы ерзаете и прячете глаза?

Поручик решился:

— Да исключительно оттого, что я, признаюсь вам честно, служил в провинции, в глубоком захолустье, мало того, я там и вырос. А посему не особенно и искушен в… столичных галантностях. У вас наверняка сыщется точно такая же провинция, захолустья везде одинаковы…

— Вы прелесть, Аркади, — без насмешки сказала Элвиг. — Так и нужно было сразу сказать, а то я себя чувствую неловко, не понимаю вашего поведения и не знаю, как с вами держаться… Надеюсь, даже в захолустье благородных людей учат, как налить вина даме?

— Безусловно, — сказал поручик, берясь за бутылку, пузатую и пыльную, прямо-таки замшелую, что свидетельствовало о выдержанности вина. — Это нехитрое ремесло мы в наших краях освоили…

«А уж пить-то мы и вовсе мастера, — мысленно продолжил он, почувствовав себя чуточку свободнее. — Да не то чтобы это благоуханное слабенькое винишко, а разнообразные водочки и от всей русской души…»

Элвиг на минутку отошла к столику, что-то там сделала, зеркала остались матовыми, но зазвучала приятная музыка, опять-таки незамысловатая, но тешившая слух. Технические достижения этой загадочной, канувшей в небытие цивилизации начинали поручику нравиться всерьез. Особенно после нескольких бокалов зеленоватого вина, не столь уж и слабенького.

— Можно задать вам нескромный вопрос? — спросила вдруг Элвиг.

— Извольте, — ответил поручик браво.

— Быть может, я у вас вызываю некое отторжение? Из-за этого… — она повела указательным пальцем вокруг глаза, сверкнул великолепно ограненный сиреневый камень в перстне. — Скажите честно.

— Вот уж ничего подобного, — твердо сказал поручик.

И нисколечко сейчас не врал. Ее диковинные кошачьи зрачки уже перестали удивлять и уж никак не вызывали отвращения. Если не обращать на них внимания, она была прекрасна — дома таких красавиц поручик почти что и не видывал.

— Похоже, вы говорите правду… — заключила Элвиг.

Поручика эта тема вновь натолкнула на размышления о некоторых имевшихся здесь загадках. Он видел здесь и людей с обычными круглыми зрачками исключительно среди тех, кто ходил с покрытыми головами. А вот у благородных господ и дам зрачки были только кошачьи («змеиные», пожалуй, все же не вполне удачное определение).

— Интересно, почему так… — сказал он.

— Что именно?

— Ну, вот это… — он показал на собственный глаз. — Я видел в городе и людей с точно такими же зрачками, как у меня. Загадка…

— Никакой загадки нет, — сказала Элвиг. И добавила просто: — Видите ли, мы не отсюда. Наш народ не отсюда.

— Как это?

Элвиг посмотрела в угол, где красовались часы в высоком резном футляре (здешние циферблаты, как поручик уже успел установить, разделены не на двенадцать часов, а на четырнадцать). Кивнула:

— Пойдемте, самое время…

И направилась к одной из дверей в глубине гостиной. Они прошли по короткому коридору и оказались на балконе с причудливой каменной балюстрадой. Элвиг встала у перил спиной к нему. Под ними раскинулся город — длинные пунктиры из уличных фонарей, освещенные окна домов и дворцов, россыпи разноцветных огоньков парковых аллей, превратившие деревья в феерическое зрелище, некое подобие сказочного леса. Тем не менее этого половодья огней оказалось недостаточно, чтобы затмить свет звезд, — и в ночном небе алмазной полосой сверкал Млечный Путь, горели созвездия. Поручик не настолько был искушен в астрономии, чтобы с ходу определить, сильно ли отличается здешний ночной небосклон от привычного, и отличается ли вообще. Он мог уверенно отличить лишь Большую Медведицу и Геркулеса — но их-то как раз и не увидел, что ни о чем еще не говорило: дома они тоже не во всякое время видны на небе. А вот крупная алая капелька, светившаяся справа, над парком, крайне напоминала Марс. На него-то Элвиг и показала:

— Видите алую планету? Оттуда мы и прилетели. Пятьсот лет назад. Не мы, конечно, наши далекие предки… И давным-давно обжились.

Она выпрямилась, глядя на алую планету отрешенно, завороженно. Поручик все еще боролся с изумлением.

— Так вот оно что… — выговорил он наконец. — Другая планета, другой народ…

— Это что-то меняет? — тихонько спросила Элвиг.

— Нет, что вы… Ничего… — мысли прыгали, мельтешили в совершеннейшем беспорядке. — Значит, вы — с другой планеты…

— Я? — девушка улыбалась. — Я — отсюда. Как и длиннейшая вереница моих предков. А там … — ее лицо на миг стало несказанно печальным, — там уже ничего. И никого…

— Но почему…

— Так вышло, — быстро сказала она с таким видом, словно дальнейший разговор на эту тему был ей крайне неприятен. — Мы давно уже здешние. Вот только глаза, естественно, такими и остаются. — Она улыбалась уже весело, лукаво. — Но я вас заверяю: это наше единственное отличие от исконных обитателей этого мира.

В голове не укладывалось: народ с другой планеты, полеты в пространстве космоса меж разными мирами… Куда там героям Жюля Верна, отправившимся в пушечном снаряде всего-навсего на Луну, ближайшую соседку… Он посмотрел на сверкающую багрянцем холодную капельку Марса, при попытке представить бесконечные космические пространства и летящих по ним людей закружилась голова… С какими еще чудесами предстоит столкнуться?

— Можно спросить… — произнесла Элвиг.

Он очнулся:

— Да?

— Какова судьба моей регондии? — она подошла вплотную, подняла руку и легонько коснулась пальцем золотого цветка на отвороте его камзола.

…Того грядущего, откуда он пришел, словно бы сейчас и не существовало, как и всех сложностей. Он словно бы просто-напросто плыл по течению, ни о чем не сожалел и ничем не терзался. Жизнь казалась удивительно легкой и простой — и вряд ли стоит подозревать в этом некие наведенные на него чары…

Девушка смотрела ему в глаза пытливо и неотрывно.

— Я только не знаю…

— Что?

— Как полагается отвечать согласием, — сказал он, глядя в эти прекрасные, диковинные, непривычные глаза.

— Очень просто, — прошептала Элвиг, зажмурившись. — Поцелуйте меня…

Савельев прильнул к ее губам, тончайшая ткань под ладонями оказалась невесомой, неощутимой, зато объятия были настоящими, жаркими. Мимолетная укоризна и недовольство, мелькнув где-то на обочине сознания, тут же канули неизвестно куда, и посторонних мыслей не осталось никаких…

…Сердце заходилось в смертной тоске так, что могло вот-вот остановиться. Он прекрасно понимал, что оказался в тисках ночного кошмара, страшного сна, но поделать ничего не мог. И проснуться не мог, как ни порывался.

Он парил в черной пустоте, не видя и не ощущая своего тела, он не дышал, не мог пошевелить рукой или ногой и головы повернуть, осмотреться не мог. Словно доисторическое насекомое в янтаре. Везде, куда достигал его застывший взгляд, колючими огоньками, сверкающими, просто яркими и вовсе уж тусклыми светили звезды. А впереди, перед ним, непонятно на каком расстоянии, застыл огромный, безукоризненных геометрических очертаний диск, покрытый россыпью синих и темных пятен — частично их укрывали от взора, заволакивали снежно-белые полосы самых причудливых очертаний.

Медленно, но неотвратимо он приближался к этому загадочному диску. Нельзя сказать, что диск разрастался на глазах, но он откуда-то знал, что приближается. Неотвратимо. Под неумолчное сопровождение глухого ворчанья, словно бы звериного, невнятного, булькающего бормотанья, напоминавшего горячечный бред идиота, звонкие щелчки, стрекотанье. Все эти звуки порой казались то издаваемыми неведомыми живыми существами, то, наоборот, представлялось, что они имеют некую механическую природу — то так мерещилось, то этак, не было ясности…

Потом ему представилось, что он сейчас не человек, а какой-то исполинский камень, грубых, неправильных очертаний, ничего общего не имеющих с рукотворностью. Он и был этим камнем — и, хотя камни безусловно сознания и разума лишены, этот словно бы переживал массу разнообразнейших чувств, и все до единого чувства представали неприглядными, отталкивающими, мерзкими — гаденькое злорадство, лютая месть, доставлявшая прямо-таки физическое наслаждение, подленькое сладострастие, от которого подступала тошнота к горлу. И злоба, злоба, злоба, не имевшая пределов, какая-то нечеловеческая. В распространявшемся далеко вокруг, словно запах от залежавшейся падали, ореоле он двигался в черной пустоте, среди бесчисленных звезд, прямехонько к увитому белыми полосами диску — и в очертаниях иных темных пятен вдруг стало усматриваться что-то крайне знакомое, но он не понимал что. Неотвратимость бесшумного полета, невидимое облако омерзительных чувств парализовали ум и волю, он словно бы бился, скованный мраком, пытаясь выбросить себя из этого ужаса, — и не получалось никак…

Кажется, он беззвучно кричал — и очнулся весь мокрый, в липком поту, с отчаянно колотящимся сердцем и затухающей тошнотой. Ошалело огляделся, еще отходя от кошмара, с невероятной радостью обнаружил, что наваждение рассеялось, сгинуло, что он лежит в огромной постели под балдахином, прямо-таки закутавшись в груду смятых тончайших простыней. Блаженно прикрыл глаза. Кошмары ему снились и раньше — не говоря уж о тех, что насылал тогда, в обозе, Золотой Демон, — но никогда он не испытывал, проснувшись, столь пронзительной, дикой, восхитительной радости от того, что все кончилось…

Подошла Элвиг, наклонилась над ним, взглянула озабоченно. Ее чистое, свежее личико, обрамленное падавшими в беспорядке темными прядями, было чистым, свежим, серьезным:

— Все в порядке? Ты вдруг так завопил, что я подпрыгнула…

— Сон, — сказал он, блаженно улыбаясь простиравшейся вокруг реальности. — Кошмар дурацкий…

Вообще-то полагается рассказывать дурные сны, чтобы они не сбылись — но у него не нашлось бы слов, да и подходит ли это непонятное зрелище под разряд того, что может сбыться? Ох, вряд ли — как это может сбыться, если решительно непонятно, что это вообще такое?

Успокоившись совершенно, чувствуя легкую слабость, он улыбался так же бездумно, во весь рот. Реальное прямо-таки умиляло — и не только Элвиг, очаровательная в куцем балахончике из легкой кисеи, но и рассвет за высоким окном, тяжелые драпировки балдахина, мебель, разбросанная одежда. Все это принадлежало привычной реальности, не имевшей ничего общего с непонятным кошмаром.

Элвиг наклонилась к нему, легонько провела кончиками пальцев по щеке:

— Надеюсь, это не из-за меня кошмары снятся?

Он помотал головой.

— Вот и прекрасно, — сказала она, с самым невинным видом плюхаясь рядом в своем скудном одеянии. — А то кто тебя знает, пришельца из других миров… — и уютно устроила голову у него на плече. — Что за немой вопрос у тебя в глазах?

— Я только сейчас стал соображать… — проговорил он, крутя головой и усмехаясь. — Гостиница, конечно, роскошная, но вряд ли ее владельцы способны в считанные минуты доставить в номера и разнообразные наряды, совершенно по мерке гостям… А вон там, в шкафу, висят еще платья, и наверняка любое на тебя сшито, ручаться можно…

Она смешливо оглянулась на распахнутую дверцу высоченного тяжелого шкафа, опустила глаза с гримасой деланного раскаяния:

— Ну, виновата, виновата… Это, в самом деле, мои комнаты, я тут живу уже давно. В доме меняют полы и обивку на стенах, не могла же я везти тебя туда. А своих дворцовых комнат я терпеть не могу, там лет сто назад кого-то убили. Привидения не являются, но все равно неприятно. Между прочим, гостиница и в самом деле забита, тут я тебе не соврала. Уж извини, что я тебя совратила самым бесцеремонным образом, ладно? Что-то не похоже, чтобы ты был этим удручен. Как только я тебя увидела, так и решила… Ты ведь простишь скверную девчонку? Если нет, я с собой покончу у тебя на глазах, и тебя всю оставшуюся жизнь будет терзать совесть… Или — нет? Или — наоборот? — она приподнялась на локте и смешливо заглянула в лицо: — Может, ты как раз будешь потом цинично хвастать в кругу таких же вертопрахов, что из-за тебя проткнула себя кинжалом потрясающая красавица самого что ни на есть древнего рода? Знаю я мужчин…

— Не надо себя протыкать.

— Значит, ты не сердишься…

Он усмехнулся:

— Может, в гостинице и нет никакого Сторри?

Ее зрачки сузились совершенно уж по-кошачьи:

— А вот за такое я могу и обидеться… Сторри здесь, на втором этаже. Делами службы я бы пренебрегать не стала. Я всего лишь самую чуточку отступила от истины. Он уже был здесь, когда мы приехали. Но, как мне доложили, к нему проскользнула его нынешняя подружка. А привычки Сторри нам прекрасно известны. В этом случае он проваляется в постели до полудня, так всегда было. И потому я решила, что утро вечера мудренее. Он все равно никуда от нас не денется, мне бы донесли, если бы он покинул гостиницу. А мы ночью все равно не стали бы ничего предпринимать. Прости за прямоту, но я не думаю, что ваши люди находятся в таком положении, что их могут спасти предпринятые парой часов раньше усилия. Что-то мне подсказывает: или лишние несколько часов для них не играют никакой роли или… Ладно, все равно это выйдут пустые гадания, но о службе я помню. Мне тоже хотелось бы поваляться до полудня, да и тебе, наверное… Придется вставать. Мы его застигнем разнеженным, не ожидающим гостей… Одевайся.

Она проворно спрыгнула с постели и направилась к стулу, на котором развесила свое мужское платье. Поручик смотрел ей вслед растерянно и тоскливо. Очень уж легко получилось, что он изменил жене, которую без всяких книжных красивостей любил пылко и беззаветно. Конечно, у него был приказ… И тем не менее он, как ни прислушивался к своим чувствам, не ощущал настоящего стыда и раскаяния. Что-то похожее покусывало, но вот именно что легонько. Может, все дело в том, что этот мир и населяющие его люди некоторым образом нереальны? Не принадлежат его временам, его миру? Или он таким образом подыскивал удобные оправдания?

Вздохнув, он встал и потянулся за штанами, — Элвиг одевалась стремительно, в нешуточной спешке.


Глава VII Красавица посреди тайны | Завороженные | Глава IX Дичь и охотники